Из гордости или наивности, Сегюр всегда верил, что его судьба гармонирует с ходом вещей. В 1970-х годах он действовал на африканском континенте, где освободительные войны сочетались с самыми ужасными патологиями, убивающими и опустошающими человечество. Теперь он стоит на передовой, противостоя новому Левиафану.
2.
– Как прошла твоя неделя?
Нет ответа.
Сегюр помнит первый визит Филиппа Форестье в октябре 1981 года. Он до сих пор видит его и его спутника, молодого мужчину смешанной расы по имени Раффи, в зале ожидания, встревоженных и потерянных.
«Ну как всё прошло?» — настаивал он.
- Не хорошо.
– У вас были еще приступы?
- Нет.
Филипп изначально обратился к врачу с гонореей, но во время консультации упомянул симптомы, напоминающие эпилептические припадки. Сегюр вылечил гонорею, а затем отправил его на компьютерную томографию. Снимки говорили сами за себя – они буквально кричали. Его мозг был полон очагов поражения. Кисты, вызывавшие повышенную возбудимость нейронов, которые, в свою очередь, генерировали хаотичные электрические сигналы – следовательно, эпилепсию.
Как ни странно, эти гнойники напоминали токсоплазмоз – заболевание, поражающее кошек. Каждый рано или поздно сталкивается с этим паразитом, но человеческий организм умеет защищаться. По какой-то неизвестной причине тело Филиппа осталось беззащитным.
Сегюр рекомендовал обратиться к специалисту, но Филипп отказался — он хотел только увидеться с ним. Даниэль лечил кисты пириметамином и сульфадиазином. При приступах он использовал Тегретол — эффективное средство, но с многочисленными побочными эффектами: кожная сыпь, двоение в глазах, головокружение, сонливость, проблемы с желудком…
– У вас была температура?
– Несколько раз, да.
– Как высоко вы поднялись?
– 39. Иногда 40.
– Вы принимаете Долипран?
- Да.
Дэниел делает пометку в своем блокноте.
– А как насчет пищеварения?
– Я ничего не могу глотать. У меня горит пищевод.
– Ты всё ещё в Тиорфане?
- Всегда.
– Головные боли?
– Да, время от времени.
Сегюр продолжал писать. К концу 1981 года эпилепсия была взята под контроль, но затем врач заметил коричневатые пятна на коже. Биопсия кожи выявила саркому Капоши — крайне редкую форму рака кожи, которая обычно поражает пожилых людей из стран Средиземноморья.
Как Филипп мог заразиться этой опасной болезнью?
На самом деле, и токсоплазмоз, и саркома Капоши имеют один и тот же скрытый феномен: быстрое снижение иммунитета. Истинная болезнь, первопричина всех этих недугов, — это иммуносупрессия. Что-то — возможно, вирус или паразит — разрушает лимфоциты. Организм больше не способен бороться с инфекциями, которые не имеют шансов развиться у здорового человека.
Несмотря на ряд анализов, Сегюр не может объяснить этот недостаток. У 26-летнего Филиппа, парикмахера по профессии, практически не осталось оружия для борьбы с патологиями, которые атакуют его, словно сифилис на низшее духовенство – именно такие выражения используют его пациенты, и которые ему, Даниэлю, не нравятся.
Он поднимает взгляд: у Филиппа блондин, усатый, очаровательное лицо, нечто среднее между барочным ангелом и древним пастухом, с кудрявыми волосами, образующими бледный шлем вокруг головы. По крайней мере, таким он выглядел в прошлом году. Теперь он исхудал, глаза опухли, а по правому виску расплывается коричневатое пятно. Пастух превратился в призрака.
– У вас было время сделать рентген?
Филипп передаёт большой коричневый конверт. В последние несколько недель у него появились новые симптомы. Он кашляет, ему тяжело дышать, и он ещё больше теряет в весе. Снимки подтверждают подозрения врача: интерстициальная пневмония. Его лёгкие покрыты грибком. Необходимо провести дополнительные исследования, но Сегюр подозревает, что плесень уже распространилась по всему его организму: в лимфатические узлы, кости, мозговые оболочки…
«Раздевайтесь», — приказал он, чтобы не комментировать фотографии.
Филипп подчиняется, и Даниэль не может сдержать содрогания. Несмотря на всё, что он видел в Биафре и других местах, быстрая гибель этого молодого тела разрывает ему сердце.
Весы. Легче на два килограмма. Смотровой стол. Пятна множатся. Давление 10,6. Неплохо. Он хватает стетоскоп. Легкая тахикардия. Дыхание ослаблено — инфекция уплотнила лёгкие; пульсация плевры при каждом вдохе больше не слышна. Но всё это ожидаемо. Филипп движется вперёд по туннелю, который всё сужается. В конце — ни единого огонька.
– Ты можешь снова одеться.
На каждом приёме врач чувствует одну и ту же беспомощность. Он словно вычерпывает воду из тонущей лодки, вооружившись чайной ложкой. Стоит вылечить одну болезнь, как появляется другая.
«По поводу госпитализации, — спрашивает он, — вы не передумали?»
«Нет», — ответил Филипп, снова садясь рядом со своим парнем.
Дэниел не настаивал. В любом случае, пациент не перенёс бы химиотерапию. Нельзя стрелять в машину скорой помощи, особенно если она горит.
Сегюр мельком смотрит на Раффи: метис свернулся калачиком рядом со своей возлюбленной, сдерживая рыдания. У доктора галлюцинация. Он видит их обоих, обнажённых, дрожащих, съежившихся в глубине пещеры, ожидающих конца света. Образ едва ли преувеличен. Филипп давно порвал с семьёй, больше не работает и не может рассчитывать ни на чью поддержку. У него есть только Раффи, а у Раффи есть только он.
«Хорошо», — сказал Сегюр, — «раз уж мы снова на первой передаче, мы займёмся вашими лёгкими. Я выпишу вам противогрибковое и…»
- Как много времени это займет?
Сегюр напрягается. Он снова видит себя в свете лампочки, кишащей комарами, в Африке, в одном из тех бетонных зданий, которые там называют аптеками. Даже тогда он не умел лгать.
«Мы ещё не достигли цели», — уклонился он от ответа. «Сейчас самое главное — лечить эти новые симптомы и…»
– Доктор, прекратите этот бред. Сколько ещё ждать?
Взгляд Дэниела встретился с взглядом Филиппа. Он словно отрывал кусок плоти, фрагмент органа. Он не хотел ни отступать, ни блефовать. Его видение своей профессии было подобно христианскому: он впитывал боль мира и, в каком-то смысле, брал на себя ответственность за неё.
«Несколько месяцев», — наконец выпалил он.
Он вдыхает и добавляет с какой-то усталой яростью:
– Максимум.
Раффи разрыдался.
– И снова в больнице…
«Всё в порядке», — заявил Филипп, вставая и поддерживая свою шатающуюся возлюбленную. «Я лучше умру дома».
Сегюр не успевает ничего добавить: молодая пара уже скрылась. Не раздумывая, он хватает телефон и набирает номер, который знает наизусть.
После двух гудков мы отвечаем.
– Вилли? Сегюр.
- Как вы ?
- Нет.
- Что происходит?
– Это Филипп. Знаете, Филипп Форестье, парикмахер…
- Хорошо ?
– Я думаю… Ну, я думаю, всё кончено.
На другом конце провода Вилли Розенбаум не отвечает.
«Пойдем», — приказал он через несколько секунд.
- Или ?
– Клоду-Бернару.
- Когда ?
– Сейчас. Мы начинаем встречу. Вам будет интересно.
– Ты же прекрасно знаешь, что это не мое.
– Иногда приятно быть в обществе других людей.
Сегюр не может сдержать горестного смеха.
– В одной лодке, ты имеешь в виду?
- Точно.
3.
История Вилли Розенбаума уже стала легендой.
В начале 1980-х Вилли было 35 лет. Он работал помощником заведующего отделением инфекционных и тропических болезней в парижской больнице Клода Бернара. Он был современным, преданным своему делу врачом. Он только что вернулся из Никарагуа, где лечил сандинистских революционеров, и каждое утро катался на роликовых коньках в клинику Клода Бернара.
Июнь 1981 года. В то утро Вилли просматривал последний выпуск «Еженедельного отчёта о заболеваемости и смертности» — журнала Центров по контролю и профилактике заболеваний (CDC) в Атланте, федерального агентства, которое пристально следит за развитием заболеваний на американском континенте. Он был, пожалуй, единственным французским врачом, читавшим эту библию эпидемиологов.
