«Невероятно, – ужасалась Оля, – что это? Что у этого пацана в голове, что с ним случилось? И как ведь говорит – как пишет. Трибун, оратор!»
…– Ну, а теперь о главном. У нас есть несколько кандидатов, желающих войти в наши ряды. Встаньте, покажитесь. Да, молодцы. Вы еще октябрята, но мы не из тех, кто презирает молодежь, – важно заявил Санька. – От вас потребуется пройти испытание, для того чтобы доказать, что вы не сдрейфите, если что…
«Лучше бы я об этом всем читал в книжке, – тосковал Колька, поглаживая Олину лапку, холодную как лед. – И что ж получается, это я Олю подбил на это самое? Началось-то с моей идейки… Вот я ишак! Вот и думай тут, быть или не быть! И повернешься – виноват, и не повернешься – виноват… Чтоб вам всем!»
А неузнаваемый Приходько тем временем уже раздавал задания «кандидатам»:
– …пройти по частному сектору…
– По чему? – пискнул кто-то.
– По дворам, – терпеливо пояснил Санька, – там, где дома и бараки, где дачи, ясно? Хорошо. Вот, пройти и выявить кулаков, у кого понасажено больше, чем требуется, тех, кто, как известно, торгует излишками на рынках. Понятно?
– Как же узнать? – снова влез кто-то, судя по голосу, совсем мелкий, лет восьми-девяти.
– Вот и проявите наблюдательность, смекалку.
– А… зачем? – робко поинтересовалась Иванова.
– Вот, Иванова, а я только хотел привести тебя в пример, – попенял Санька, – а ты как была чурка несознательная, так и осталась. Мы с вами пока не можем работать на производстве, приносить ощутимую пользу, но можем по силам приложить руки к тому, чтобы искоренить собственнические инстинкты!
– Чего-чего?
– Делиться надо, – прямо пояснил он, – вырабатывать привычку к объединению!
– А если не захотят?
– Выбора нет. А с теми, кто сопротивляется, мы будем вести воспитательную работу. Ведь что это такое, дорогие товарищи? – В Санькином голосе зазвенела истерика. – Когда в нашей стране, раздавившей фашизм, такие трудности с питанием, разные кулаки яблочки-грушки выращивают, да ладно бы жрали сами – нет, на рынок тащат!
– Так Витя тоже, того, – попыталась вставить Светка, но брат отмел неорганизованные выкрики с места:
– Виктор Маслов, используя свои таланты к коммерциям, выполняет задание политической важности. Все вырученные средства пойдут на литературу и новые методы пролетарской борьбы. Кулаки – это другое. И тащат на рынки, и цены задирают, и жируют на народных бедах…
– Ну да, конечно… – пролепетала Светка.
– …подрывают народное хозяйство, – твердо закончил Санька. – Ильич учил нас, что главный враг Советской власти – это именно кулак. Вот и давайте душить эту гадину, пока руки теплые! Ура, только тихо.
Даже если кто-то что-то недопонял или идей не разделял, «урякнули» весьма дружно, потом как-то деловито и все сразу засобирались.
– Санька, с яблоками что делать?
– Пусть товарищ Маслов возьмет столько, сколько посчитает возможным, – распорядился Приходько, – остальные разбирайте, ешьте сами, а главное – делитесь с теми, у кого нет своих яблок. Так, товарищи. Поскольку эта явка может быть провалена, о дне и месте следующей сходки сообщим особо, по форме номер один позывной – сигнал общий. Расходимся малыми группами.
Наконец-то все вымелись, закрылась дверь, повернулся ключ, в коридоре стихли шаги.
* * *
Колька боялся чиркнуть спичкой: Ольгины глазища горели во тьме, как у бешеной кошки.
– Ты посмотри, какая поганка, – то ли шипела, то ли рычала она, хрустя пальцами, – подонок, мразь! Кем он себя вообразил, паскудник! То есть они за моей спиной… вот это?! А ключ, ключ откуда?!
– Оля, ты только не плачь. Ключ-то мой у него.
– Откуда?!
– Так я его тогда того… не сдал. Ну, не спросил никто, я и не сдал. Он и висел с общими ключами, в коридоре, а Санька, видать, того, подрезал.
– «Того», «на этого»! – передразнила Ольга. – Пожарский, знаешь, кто ты? Надо же думать о последствиях своих поступков!
Правда, в этот момент, видимо, совесть взяла верх над гневом, и Оля, смутившись, замолчала.
– Ладно, оба хорошо поработали, – признал Колька, вздохнув. – А теперь к основному: что делать-то будем?
Поохав в свою очередь, Оля решила:
– Пошли по домам. Голова пухнет, и вообще… лучше поспать, а завтра видно будет.
Распростились у подъезда. Оля поднималась по сумрачной лестнице, еле-еле передвигая ноги. Так не годится. Надо взять себя в руки, бессовестно распустилась.
«Ну что, собственно, произошло? Ничего еще не потеряно, ни-че-го. Все еще можно исправить, главное – успокоиться, как это… очистить голову от мыслей. Бр-р!»
Оля ужаснулась еще больше, даже головой мотнула, отгоняя призраки, порожденные угольным контуром на полу тира.
«Но – постой. Пусть враг, но мысль-то здравая! И Ленин призывал учиться у классовых врагов… или Сталин? Нет, точно Ленин. Сейчас я встану вот тут, в укромный уголок, где никого нет, и начну ни о чем не думать…»
Она так и сделала.
Зажмурилась.
Сосредоточилась.
Ничего не вышло.
«Да не могу я ни о чем не думать! Мне срочно надо… так, что мне надо. Выход! Чтобы нашелся выход! И немедленно!»
Однако выхода как-то не было. Наверное, надо было хотя бы открыть дверь и войти в квартиру.
В этот момент дверь распахнулась сама, и Оля едва успела увернуться от удара. Из квартиры выходил не кто иной, как Палыч.
«А ведь работает!» – порадовалась Оля, намертво вцепляясь ему в рукав.
…Они сидели на лавочке. Акимов курил, а Оля, то и дело сбиваясь, пыталась объяснить словами, чему она сегодня стала свидетелем. Ясное дело, жалко было портить ему настроение, он из квартиры вышел такой тихий, счастливый, сияющий, но дело есть дело. К тому же Палыч не только увял, но и понял все очень быстро. На удивление быстро, даром что скорость соображения – это не его.
– Прямо продотряд и ячейка экспроприаторов? – угрюмо уточнил Акимов.
– Ну да.
– С яблоками, с тайными заданиями и новыми членами?
Оля подтвердила, что прямо вот так.
– Ох, прав Саныч, пороть, пороть нещадно, – тосковал Палыч. – Я смотрю, разговоры на них не действуют. Так, а что они делать-то собираются в принципе? Только яблони обтрясывать, получается?
– Получается, так.
– И ничего больше, по сути?
Оля пожала плечами: да, выходит, так, но все-таки:
– Сергей Палыч, ведь тут дело серьезное! До чего они таким образом додуматься-то могут?
– Ну, это дело педагогическое, – резонно заметил Акимов, – ты сама-то ничего подозрительного не замечала?
– Нет, – ответила Оля, толком не сообразив, наврала она или сказала чистую правду. – Честно, не знаю. Они же все у меня начальство, начштабы…
– Получается, прозевала раскол в ячейке, – пошутил Акимов, но тотчас посерьезнел: – Все мы прозевали, не переживай. Но беда основная в том, что мы с тобой ничегошеньки сделать не можем – только начеку быть и ждать.
– Вот убьют – тогда придете? – едко спросила девушка.
– Именно. Предположим, найдется иной хозяин, который пожалуется на хищения – подчеркиваю, предположим, сама понимаешь, все добренькие, – допустим, до суда дойдет. Самому старшему сколько? Четырнадцать есть?
– Нет.
– Вот видишь. Так что суд, тем более не усмотрев организующего воздействия взрослых, спишет на то, что «детки шалят», а то и «по неосторожности». Смекаешь?
– Ага. Случайно в чужой сад влезли, по неосторожности яблоки отрясли и совершенно не ясно, как оказались на рынке!
– Ну права, права, да. Отвечать надо, даже если по неосторожности начудил… а все равно спишут добрые дяди.
– Вот если бы кто-то взрослый науськивал, то не списали бы? – продолжала докапываться Оля.
Акимов от души попросил:
– Оля, не шути так. И без того бед выше крыши, хлебай полной ложкой. – Глянул на часы, заторопился: – Давай по домам. Сигнал твой я усвоил, но немедленного реагирования, сама понимаешь, не обещаю. Будем ждать, пока, понимаешь, рванет… Оль, я бы высек, честно. Так ведь нельзя. Держись, вожатая.
