Удар был под дых: Санькины глаза вылезли из орбит, как у рака:
– Что-о?! Какого…
– …отдельно советую рассказать, откуда у вас взялись петарды сигнальные железнодорожные, которые предназначены только для служебного пользования путевыми обходчиками.
Санька, который, разумеется, слышал про убитого путейца, моментально все понял. Спесь с него слетела, он чуть не заскулил, переводя затравленный взгляд с директора на лейтенанта и обратно:
– Я не знаю ничего… почему я-то сразу?
– Потому! – рявкнул Акимов, стукнув по столу. – Перешел от краж к террору? Перераспределять справедливость, анархист хренов!
– Сергей Павлович, я прошу вас, – вмешался побледневший Петр Николаевич. – Приходько, в твоих же интересах, как сознательного пионера и начальника штаба, ответить на вопросы товарища лейтенанта. По сути.
– Я не знаю, что отвечать!
Акимов снова треснул кулаком, с грохотом отодвинув стул, встал:
– Брешешь! Не ты, значит, подбивал детей чужие яблоки воровать? Не ты перераспределением собственности занимался? И глупыми пустыми листовками стены не поганил? И сходки подпольные не ты устраивал в тире? Девчонок мелких посылал по району «кулаков» подсчитывать? Мерзавец, еще врет в глаза!
– Сергей Павлович, прошу сердечно… – пролепетал директор.
Санька побелел, как стена, захлопал открытым ртом, стал заикаться:
– А-а… к-как…
– А т-так! – передразнил его Сергей. – На всякую хитрую морду намордник найдется! С месяц назад все слышали, как ты грозился тетке Вале страшными карами – ну, давай, соври, что нет.
– Она Светку крапивой отстегала! Что мне, смотреть надо было?
– Светка в чужую смородину влезла!
– Голодная была!
– А пойти попросить – корона свалится?
Так они перелаивались несколько минут, Петр Николаевич, отчаявшись повлиять на происходящее, сидел, закрыв рукой лицо.
– Все, лопнуло мое терпение, – заявил Акимов, внезапно спокойно и деловито. – Собирайся, переночуешь в отделении, а завтра в нарсуд.
Санька взвыл:
– Да за что меня-то?! Петр Николаевич, ну скажите ему!
– Что сказать? – глухо, из-за ладони отозвался директор. – Что сказать, Александр?
– Я скажу, изволь, – с угрозой вызвался лейтенант. – Петарда, которую ты слепой бабке в дрова подложил, похищена у убитого путевого обходчика. Откуда они у тебя? Вопрос понятен?
– Нет! – заверещал Санька, зажмурившись. – Непонятно! Это не я! Я не убивал!
– Петарды откуда? С мертвого снял?
– Не знаю никаких петард!
Петр Николаевич наконец отнял ладонь от лица, встал, подошел к Саньке:
– А ну, посмотри на меня.
Санька с детской готовностью уставился на директора, тот с минуту вглядывался в испуганные глаза тарелками, потом повернулся к Акимову:
– Товарищ лейтенант, как педагог, давно знающий учащегося Приходько, готов согласиться с тем, что он может совершить некоторую каверзу по недомыслию или неосторожности…
– Ах, по неосторожности. Как же, понимаю, – едко отозвался Акимов.
– …но по своему характеру он не способен ни к чему умному и хладнокровному, – невозмутимо закончил директор. – Псих он, товарищ лейтенант. Если бы он захотел кому-то насолить, то сразу бы сделал, не стал бы в планы ударяться.
– И вы хотите сказать, что он кругом не виноват?
– Виноват, – вдруг подал голос Санька, – яблоки воровал.
– А в тире что, не был? И красть ради справедливости не призывал?
– Было, – глухо признался Приходько, – было. Но я же что хотел…
– Что ты хотел – потом расскажешь. Насчет тира мы с тобой особо поговорим, – пообещал директор. – А что за листовки, товарищ лейтенант?
Акимов вкрадчиво, как последний козырь «на добивание», извлек смятую и бережно расправленную листовку – вырванный из тетрадки лист с глупой «галкой» – и выложил ее на стол. Санька поглядел на листок, потом на лейтенанта – с искренним недоумением. И Петр Николаевич, явно удивляясь, разглядывал его:
– Чайка? А при чем тут… Александр, просвети, не дай умереть дураком.
– Какая чайка, где? – удивился Акимов.
Директор постучал пальцем по «галке»:
– Вот. Это не мхатовская чайка? И к чему все это, Приходько?
Санька, как по писаному, рванул рубаху на груди:
– Да честное пионерское! Честью клянусь, не я это! Не я, Сергей Палыч! И тетку я не взрывал! Ну, сами посудите, я что, совсем чокнутый, петарду железнодорожную цеплять на бревно, ее ж сразу видно!
– Смотрите-ка, разбирается, – криво усмехнулся Акимов. – Ну, а что бы ты сделал?
Санька охотно пояснил:
– Да выдолбил бы бревно, вскрыл бы петардочку и пороху всыпал… ну что, сами не знаете?
– Логично ведь? – мягко спросил Петр Николаевич.
Сергей кивнул. С одной стороны, свирепость схлынула, было досадно и в чем-то неловко, с другой – ощущалось-таки огромное, давно не испытанное облегчение: «Слава богу, не виноват. Дурак. Так, стоп…» И для очистки совести уточнил:
– А сковородки чугунные и постельное белье – тоже не вы тырите?
Санька замотал головой, как решительный бык:
– Нет. У нас у самих пропала новенькая сковородочка, тетка Анна вопила неделю.
– Ладно, все, – отрезал Акимов, – свободен пока. Но имей в виду: я тебя с мушки не снимаю. Не то сейчас время.
* * *
С месяц назад впервые произошло необычное событие, вроде снега в июле: язвительный мастер Семен Ильич, который с месяц придирался пуще обычного, хмыкал и мотал подбородком, выдал Николаю с десяток диковинных заготовок, продемонстрировал порядок настройки и желаемый в итоге результат.
– Сдюжишь за сегодня? – спросил он, шевеля филиньими бровями.
Колька прикинул объем работы и собственные способности:
– Должен, Семен Ильич.
Далее на занятиях у станка так и пошло по тому же пути: мастер приносил деталь, досконально объяснял настройку, показывал действия и обозначал время, к которому ожидает готовую партию. Эдаким нехитрым образом Колька незаметно научился изготавливать номенклатуру небольшого участка. Правда, получалось у него не быстро, зато без брака.
Конечно, до Вороны ему было – как до луны. Тот был просто красавец: в его руках все обрабатывалось с первого раза и в нужной чистоте, с допустимым биением, и как будто само дотачивалось до нужного размера. В итоге ему особо выделили трофейный станок, на котором он умудрялся иной раз чуть ли не по полпартии за учебный день выдавать.
Колька поглядывал в его сторону с недостойным чувством зависти – отличный станок фирмы «Хаузер», про него легенды слагали: точность – до тысячной миллиметра! И Ворона с превеликим удовольствием наяривал на нем, пока Семен Ильич то ли в шутку, то ли всерьез не выговорил вполголоса:
– Это ты сейчас молодой – быстро все делаешь. Все такими были. Лет через пяток прыти поубавится, а норма останется, что тебе, что коллективу. Работай без рывков, с оглядкой. Не те времена сейчас, полторы нормы – и довольно. Слышишь, Воронин?
Тот ухмыльнулся, кивнул – и продолжил работать в том же темпе. На перерыве отошли покурить под окна столовки, и Колька, охотно угостившись «Казбеком», искренне заметил:
– Ты мастер первостатейный.
Ворона благодушно сплюнул:
– Так я же технарь потомственный. Батя учился токарному делу в Швейцарии и Харькове, такой мастер был, что в Первую мировую на фронт не пустили. Да уж и мне было время насобачиться, тем более на таком станке грех портачить, почти сам все делает. Вот в сорок втором на «фениксе» самоход вручную включали-отключали, так я веревочки приладил.
– Какие веревочки? – не понял Колька.
– Обычные, какие были, но такой длины, чтобы, когда резец до центра детали доходил, они натягивались и самоход отключали. Поэтому и работал одновременно на двух станках, мне тогда усиленное питание положили.
– Толково придумано. То есть ты давно за станком?
– Да сызмальства точил, а в промышленных масштабах – как освободили в сорок первом, так и встал.
