– Освободили?
Ворона вспыхнул, но сдержался, переспросил то ли зло, то ли с издевкой:
– Чего непонятного услышал или с луны свалился? В лагере за выработку в сто десять процентов шестьсот семьдесят пять грамм полагалось, вот и насобачился. Когда фашист напал, приехал покупатель, выяснил, кто тут норму выдает, дал пожрать, потом отправили в Свердловск, дали общагу – там и работал до сорок пятого.
– За что же тебя?
– За батю. Пятьдесят восьмая, один «бэ».
– Понятно…
– Завидую, – сострил Ворона, – я вот до сих пор не понимаю. Ну, ничего, разберусь, время придет.
– Иной раз не всё в нашей власти, – заметил Колька.
– Не всё, но многое. На то мы и люди, что только у нас, среди всех зверей, свобода имеется.
Колька съязвил:
– Какая? Вверх падать?
– Ну прям уж. А все-таки многое…
Его угловатая фигура вдруг обмякла, сам он сник, вздохнул:
– Я тебе расскажу сейчас. Как другу… ну, ты понял. Сидела одна в женском бараке, поповна, красивая, как царевна. Другие – как телки на случном пункте, а эта строго себя держала, что ты. Ну, а хозяин… начальник лагеря то есть, проходу ей не давал. И наконец выдал прямо: или ко мне идешь, или заморю на заготовках, а то и стволом придавит. В общем, вилы.
Он замолчал.
– И что? – осторожно спросил Колька. – Руки на себя наложила?
– Не. Им нельзя такое. Ну, в общем, подружку послала к одному: приходи, говорит, ко мне, уж если не миновать, то не бывать такому, чтобы первым вертухай был. Вот, выбрала…
И снова замолчал.
– Н-да, дела. И что, теперь, значит, сын у тебя где-то есть? Или дочка?
Ворона скривил губы:
– Должно быть. Да тут как узнаешь-то…
И вдруг снова собрался, ноздри дернулись, как у собаки, и даже как будто уши прижались: из-за угла появились двое людей самого официального вида: в шляпах, в пальто и с портфелями. Незнакомые уверенно, по-хозяйски озираясь, приблизились и спросили:
– Здравствуйте, товарищи. Учащиеся?
– Так точно, – подтвердил Колька.
– Где у вас директор, не видели? – спросил второй.
– К сожалению, нет, – по-светски отозвался Ворона, склонив голову.
– Так, а столовая где?
Ворона словоохотливо, выделывая руками выкрутасы, принялся объяснять:
– А вот пройдете во-о-он туда, за угол, там дверь будет, вниз, подергайте. Если закрыта, то пройдите ко главному входу, там прямо по коридору, через зал и направо… непонятно? Дайте бумажку.
Он принялся талантливо, с огоньком чертить какие-то топографические лабиринты с черточками, старательно, давая пояснения, пока, наконец, оба типа не заверили, что все им ясно и у них нет больше времени. Как только они отправились за сто верст киселя хлебать, в обход к столовке, Ворона присвистнул:
– Ходу, Николка.
Наработанным уже жестом вскрыл фрамугу, подсадил в зал столовой Кольку, влез сам. Тамары не было видно. Ни слова не говоря, обшарили буфет, свалили пироги в первый попавшийся мешок.
– Ящики где?
– В подвале.
– Где ключ, знаешь?
– А то.
– Айда.
Ключ был там, где Тамара всегда его оставляла – на гвоздике. Колька всунул его, попытался повернуть, но он не поддавался, то ли перекосило, то ли руки тряслись. Ворона отстранил его, впихнув в руки свою чудо-зажигалку:
– Свети.
Но стоило ей в Колькины руки попасть, как она, сволочная, вдруг вспыхнула и погасла. Сколько он ни чиркал, она никак не слушалась.
– Спички в кармане, быстро! – зло прошипел Ворона.
Колька запустил руки в его карманы, порылся среди чего-то металлического-звенящего, выловил коробок, зажег огонек. Ворона, вцепившись стальными пальцами, со скрежетом провернул ключ. Дверь поддалась.
Сбежали по ступенькам. Ящики с маслом и сгущенкой отыскались быстро, поскольку они единственные были деревянные. Схватили каждый по одному, понеслись вверх. Так и казалось, что слышатся уже шаги и голоса – и все-таки в столовке никого не было.
– Сигай в окно, принимай, – приказал Ворона, Колька подчинился.
Споро, почти бесшумно эвакуировались в окно, снова подхватили ящики и помчались к заднему двору. И только когда затолкали свой груз глубоко за поленья, перевели дух.
– Закуривай, – предложил Ворона, протягивая пачку, которая так и плясала в его руках.
– У самого клешни ходуном ходят, – признался Колька, – как будто сам тибрил. Красавец, быстро сообразил.
– Ладно. Что я, западло? Хорошая баба, не воровка, нешто допущу.
Колька спросил напрямик:
– Матюха, что у тебя в карманах звенит?
– Патроны, – так же прямо ответил Ворона.
– Что за патроны?
– Для «вальтера» патроны. А что?
– Откуда?
Матвей удивился:
– Ты что, Николка? Сам выточил, на «хаузере» – плевое дело.
Нет, он в самом деле не собирался темнить и отнекиваться, как человек, осознающий свою правоту.
– Матюха, бросай эту идею, с продбазой. Весь район и область на взводе, начеку.
Ворона то ли улыбнулся, то ли оскалился:
– Никол, чем напугать хочешь? Вертухаи на стреме? Да я, друг мой, за решеткой с двенадцати годков, без суда, без следствия. Все видел, все пережил – и еще жив. Я голодал всухую, чтобы меня осудили – и добился своего! Трижды бежал. Не, с моей платформы меня не спихнешь.
– Какой платформы?
– А такой. Каждый на своем месте – борись за справедливость. То, что награблено, надо отобрать и вернуть народу.
– По-твоему, воровать, чтобы раздать бедным – это правильно?
– Да, если нет другого выхода. Я никого не заставляю себе верить, сам много несправедливости видел, не могу терпеть. Не могу и не стану.
– Пропадешь. Сядешь.
– Не, больше не сяду. Чем мучиться три года, лучше раз один рискнуть – или смерть, или свобода, что-нибудь, одно из двух. Слыхал такое? – И спросил, как бы мимоходом: – Или ты сдать меня хочешь?
– Ни за что, – твердо отозвался Николай, – и раньше не сдал бы, а теперь тем более. Жизнь твоя, сам решай.
– И на том спасибо, – хмыкнул кореш.
Инвентаризация, как и следовало ожидать, прошла без претензий и казусов. После отбытия высокой комиссии ящики таинственным образом снова материализовались в кладовке, а пироги – на прилавке.
* * *
Сергей снова корпел над очередным, по всему видать, последним рапортом по делу Ревякина. И сообщать-то было нечего – не был, не состоял, не имел, не замечен, не выявлено, – и перо шло со скрипом, брызгая и сопротивляясь. Вот сейчас он закончит беспомощную свою мазню, поставит точку – и все, руки формально чисты, сделал все, что мог, дальше сами… а все ли сделал-то?
– Ты долго пыхтеть будешь над одной бумажкой? – недовольно поинтересовался Сорокин. – Давай, товарищи ждут.
– Сейчас закончу, – вяло пообещал Акимов. – Трудно, когда отчитываться не в чем.
– И не говори. Да ты не вешай нос, Сергей Палыч, нашли они уже убийцу-то.
Если бы руководство врезало сейчас гопака, лейтенант удивился бы меньше:
– То есть как? И кто он?
– Охранник с товарного состава. Почудилось дураку, что кто-то на вагон лезет – ну и пальнул.
– Это вы шутите? – после паузы уточнил Сергей.
– Я? Нет, – без тени раскаяния отбрил Сорокин.
– Охранник товарняка с «вальтером»? – тихо произнес Акимов. – Схватил за ухо, оцарапал, в упор выстрелил, прямо в сердце… одежду и документы похитил. И все с товарняка, так?
– Так.
– Николай Николаевич, как же…
По всему видать, дрогнуло сердце руководства, но виду Сорокин не подал:
– Так, товарищ оперуполномоченный. Занимайтесь своим делом. Заканчивайте рапорт и приступайте вплотную к бытовым хищениям на вверенном вам участке.
– Я своим и занимаюсь, – проговорил Акимов, сглатывая ругань. – Убит человек, фронтовик, а настоящий убийца, стало быть, может спать спокойно, нашли крайнего – и успокоились.
– Опять он за свое, – непонятно кому пожаловался Сорокин. – Сережа, учишь тебя, учишь… Ну, не плачь ты уж так-то. Неужто не ясно?
