Сегюр переносится на десятилетие раньше, во времена африканской дикости, когда необходимо было собрать осколки воедино, прежде чем думать о захоронении.
Он приближается – остальные не осмеливаются. Он вспоминает полотна Фрэнсиса Бэкона. Изуродованный, изрезанный, расчленённый, едва узнаваемый человек, застывший в каком-то безумном искалеченном состоянии. Это тело, скорее, обрубок тела, чётко обозначен на поверхности земли, как и на монохромных фонах английского художника.
В этот момент он понял, что именно изоляция пациента стала причиной последнего убийства. Убийца смог легко проникнуть в это забытое отделение и совершить казнь. Пациент, отвергнутый и подвергнутый остракизму больницей, был идеальной жертвой. Эта последняя несправедливость наполнила его ужасом: депортированный, брошенный умирать в углу, его конец был ускорен…
Внезапно какая-то деталь сжала её внутренности. На пропитанной кровью бумажной блузке, на уровне груди, отчётливо выделялся босой след. Чёрноватый – кровь запеклась – он был так же чётко различим, как контур озера на карте. Что она там делала?
Первый ответ, неверный: на жертву наступили. Второй ответ, правильный: убийца уперся ногой в грудь жертвы, чтобы вытащить мачете, глубоко вонзившийся в шею убитого.
Сегюр вынужден встряхнуться, словно боксёр, получивший хорошую взбучку, чтобы снова привести мозг в порядок. Но откуда взялась такая жестокость, такая ненависть? С каких это пор в Париже умирающих рубят на куски мачете?
Доктор отступает назад, присоединяясь к кругу других – врачей, полицейских, медсестёр – все в ужасе, все оцепенели. Он натыкается на мужчину в пальто и с лицом белым как полотно, и шепчет:
– Мне нужно позвонить.
52.
«Теперь ты счастлив?» — усмехается Свифт. «Теперь ты счастлив, а? Идиот чёртов!»
Он нападает на Сегюра, словно тот виновен в новом убийстве. Доктор, похоже, не возражает. Нервный по натуре, полицейский теперь ёрзает, как перегретый электрический провод. Не хватает только искр. Он, наверное, всё ещё думает о том списке… Но даже если бы он получил его сегодня, он не смог бы предотвратить это последнее убийство.
На самом деле у Сегюра в голове только одна мысль, вернее, один образ: кровавый след на халате больного. Он снова представляет себе галлюцинаторный жест дровосека, который использует срубленное дерево как ступеньку, чтобы вытащить топор из раны на коре.
Не говоря ни слова, двое мужчин вернулись к телу. Полицейским удалось вывести всех, но они, новобранцы, остались там, переминаясь с ноги на ногу, бледные, как варёные яйца.
И снова картина Бэкона: большая пустая комната, кровать, тумбочка, торс и разбросанные конечности… Настоящий натюрморт. Внезапно он вспоминает это; по-английски мы говорим still life. Совсем не подходит для этой картины, которая всё ещё вибрирует с ошеломляющей силой.
– Вы его знаете?
– Он один из моих пациентов.
- Действительно ?
– Да. Патрис Котелё.
- ЧТО?
– Это имя вам о чем-нибудь говорит?
Свифт проводит рукой по лицу. Под кожей пульсируют вены.
«Есть что-то, что мне следует знать?» — спросил Сегюр.
Свифт ровным голосом перечислила ему четыре имени, названные Хайди. Из подозреваемого бедняга Каутиус внезапно превратился в жертву.
«Список пациентов должен быть у меня на столе до вечера», — потребовал полицейский. «В нём имена следующих жертв. Их нужно взять под защиту!»
– Я не думаю, что…
– Заткнись. До сих пор я был с тобой любезен, но теперь всё кончено. Считай, что тебя официально реквизировали. Я напишу заявление и заставлю тебя его съесть, понял? Это дело и юридическое, и медицинское.
- Но…
Свифт уже развернулась и направилась к мужчине, только что вошедшему в комнату. Хрупкая фигурка, настоящая палочка от мороженого, с начищенной до блеска лысиной. Телосложение мелкого чиновника, со всеми соответствующими атрибутами: очками, рубашкой с короткими рукавами и брюками, собранными под мышками. Сегюр невольно подошёл и заметил на запястье позолоченные часы, сверкавшие, словно часы в стиле рококо.
Вероятно, прокурор или его заместитель.
Сегюр удивлён детальностью часов. Он тоже жертва предрассудков, но, как врачи не могут быть больными, судьи не могут быть вульгарными – такова роль преступников.
Список.
Свифт прав: больше нет места для придирок. Гиппократ простит ему это отступление. К тому же, разве спасение жизней — не главная обязанность врача?
Похоже, напряжение между копом с челкой и клерком в часах Rolex нарастает. Сегюр замечает потайную дверь, охраняемую двумя старыми, запылившимися копами. Можно было бы просто тихонько улизнуть.
53.
– Я сейчас позвоню твоему начальнику. Ты ведёшь расследование без всякого здравого смысла. Я тебя не виню, ты ещё молод.
«Вы не отвечаете на мой вопрос», — резко ответил Свифт. «Вы берёте меня на это новое расследование, да или нет?»
– А что это за дело с укороченным составом? Разве вы не бросили всех своих людей на дело?
– Ты меня понимаешь или нет?
Прокурор колеблется, затем искоса смотрит на жертву.
– Вы действительно думаете, что это один и тот же убийца?
– У меня нет в этом никаких сомнений.
«Хорошо, — согласился судья. — Я сообщу Фрессону. Вы унаследуете это второе дело. При условии, что вы используете все доступные ресурсы!»
Свифт отступает на шаг и коротко кивает. Легкий кивок, правда… Он терпеть этого парня не может. Не из-за его трудовой этики и даже не из-за политических амбиций – у него есть в этом направлении устремления, – а из-за репутации бабника. Лысый мужик с иллюминаторами, который подсовывает милые глупости в шкафчики секретарш и шепчет пошлые шутки клеркам…
– И ещё одно. Я намерен немедленно назначить судью.
– За первое убийство срок давности по тяжким преступлениям еще не истёк!
– Дело слишком… (мужчина колеблется, проводит языком по верхней губе, словно пробуя на вкус собственный пот)… чувствительное. Тебе нужно руководство.
– Судьёй? Приклеенным задом к стулу?
– Никакого неподчинения, Свифт.
– Первое убийство датируется всего лишь 9 июня. Дайте мне ещё три дня!
Ещё одно колебание. Ещё одно оскорбление. Нужны нервы – и крепкое сердце – чтобы выдержать этого парня.
«Ну и что?» — закричал коп.
– Хорошо. Но не больше одного дня. Потом мировой судья…
«Спасибо», — сказал Свифт и уже уходил.
– И последнее.
- Да ?
– Завтра утром я провожу пресс-конференцию.
Полицейский возвращается по своим следам.
– Так делать нельзя. Это вызовет панику!
– У меня есть обязанность общаться.
– Ни в одном законе это не указано.
«Если я этого не сделаю, будут утечки, вы это знаете так же хорошо, как и я. Люди начнут говорить. Я должен контролировать распространяемую информацию, чтобы избежать распространения неполной или ошибочной информации».
Ладно. Прокурор — не помню его имени — на самом деле не такой уж идиот, каким кажется. Расследование уже давно стало секретом полишинеля, и лучший способ удержать стервятников от рытья — это дать им что-нибудь пожевать.
– В таком случае я хочу принять участие в конференции.
– Конечно. Но говорить буду я.
Кратковременный всплеск сочувствия угас. Этот чопорный придурок хочет играть в звезду, и это ему на руку.
Свифт приветствует его и быстро уходит. В коридоре он проходит мимо запыхавшегося Мезза.
– Это правда? У нас есть ещё один?
– Берегите улики. У нас есть след босой ноги. Попросите судью наложить на него заклинание.
– У нас пока нет пилки для пальцев ног.
– Очень смешно. Никогда не знаешь, может, из этого что-нибудь и выйдет.
Был ли убийца босиком?
Свифт не отвечает, сам потрясенный, а затем продолжает:
– Вам стоит поинтересоваться у ребят из Louis-Blanc о ходе расследования. Может быть, кто-то что-то видел.
