Когда он позвонил ей в дверь около шести вечера, она была весьма рада его видеть. Он не выходил на связь с момента своего исчезновения на вечеринке у Кароко. О, погодите, да, просто позвонил на следующий день, чтобы объяснить, что ему позвонили по «текущим делам». В полночь? Неважно.
Сегодня 5 июля. Хайди более-менее разобралась с регистрацией в университете. Несколько дней ушло на сбор необходимых документов, решение сложностей с медицинской страховкой, заполнение заявлений на членство… Короче говоря, она выбрала AES (экономическое и социальное администрирование): довольно нудный, многоуровневый курс, сочетающий право и экономику. Посмотрим, что из этого получится…
В последние дни, а точнее, вечера, она также опустошает свою квартиру. Не то чтобы она собирается уезжать, но хочет начать всё сначала. С чистого листа. Ни новой мебели, ни вещей, ничего. Просто пустое пространство, которое она планирует перекрасить в белый цвет.
Свифт, кажется, ничего не замечает. Он полностью сосредоточен на своей модной, веселой, дурной личине. Нежный и одновременно порочный, совершенно неотразим.
Если она правильно поняла, теперь он охотится за убийцей, который нападает на пожилых людей в общественных туалетах. Почему фокус сменился? Он не объяснил, но Хайди предполагает, что полицейский считает, что тайный любовник Федерико, его убийца и убийца, убивший писсуар, — один и тот же человек. Это его дело.
Он пришёл за советом. Она ему его даёт:
– И не забывайте: если вы носите шарф слева, вы тот, кто его носит. Справа – вы тот, кто его надевает.
- Хм…
– Насколько далеко вы готовы зайти?
– Не так уж и далеко.
– Я не понимаю твою стратегию. Ты что, собираешься в таком виде ходить по всему Парижу и пользоваться всеми писсуарами?
– Нет. Я убежден, что он нанесет удар в определенное место.
– В честь чего?
– Объяснять это заняло бы слишком много времени.
– Отлично. А какой именно?
– Я бы предпочел вам не говорить.
«Чтобы защитить меня, да?» — хихикает она.
«Не будьте глупцами, — возразил он, — мы ведь говорим об убийствах».
– Если хочешь заманить убийцу старых педиков, лучше переодеться старухой, не так ли?
– Буду ли я заслуживать доверия?
- Нет.
– Поэтому я предпочитаю не рисковать. Я собираюсь проводить там по несколько часов каждый вечер. Лучше выглядеть как завсегдатай, чем как парень, которому просто нужно в туалет.
–Понятно.
Свифт поправляет кожаную куртку.
– Хорошо, судя по этому взгляду, вы верите в это или нет?
– Верю. Но в такую ??жару куртку лучше накинуть через плечо. Будет больше похоже на Тома из Финляндии.
- ВОЗ?
- Отпустить.
Внезапно он наконец замечает, что квартира совершенно пуста, если не считать матраса, который она оставила в единственном углу комнаты, и телевизора на табурете-барабане.
– Как у вас обстоят дела в финансовом плане?
– Я ищу работу на лето.
– Но… в ближайшем будущем?
– Моя мама оставила немного денег. Она также оформила какую-то страховку.
Свифт снова настаивает:
– Но как вы это делаете сейчас, сегодня?
«Кароко», — бесстыдно выпаливает она.
– Ты ошибаешься, связавшись с этим парнем.
– Я беру деньги там, где они есть, и точка.
– А ты не задумывался, почему он так щедр к тебе?
– Может быть, просто потому, что мы друзья?
Теперь очередь Свифта хихикать. Хайди неодобрительно смотрит на него. Должно быть, ему невыносимо жарко под его кожаным панцирем.
Внезапно она хватает его за обе стороны куртки «Перфекто» и целует. Обычно она ненавидит это, но сегодня её охватывает необъяснимое чувство. Сама не зная почему, она уверена, что видит этого красавца-полицейского в последний раз.
76.
Филипп мертв.
Филипп, ты помнишь? Никто не помнит.
Равнина крестов и надгробий. Кладбище Монпарнас предлагает низменный пейзаж, умоляющий о дожде и приглашающий к шёпоту. Но не тут-то было: сегодня, во вторник, 6 июля 1982 года, жарко – очень жарко – и Сегюр, обливаясь потом, зарывается в мелкую гальку, окружающую открытую могилу. Что же до шёпота… Священник уже высказался и, похоже, не собирается останавливаться.
Кого мы хороним? Филиппа Форестье, молодого парикмахера, который годом ранее приходил к Сегюру с лёгкой гонореей. Вершина айсберга. Токсоплазмоз, саркома Капоши, пневмония… На последних приёмах Сегюр чувствовала себя так, словно принимала саму смерть, гордо демонстрирующую ей покорённые территории.
Филипп Форестье, великолепный пастух, всегда сопровождаемый Раффи, своим возлюбленным-метисом. «Эй, — спрашивает Сегюр, — Свифт снял отпечатки пальцев?» Вот они сегодня утром: один в гробу, другой в слезах, их поддерживают несколько друзей из общины. Семья тоже там, с родственниками, друзьями детства, которые приехали процессией из Ангулема. Они ничего не понимают. На них обрушилось всё сразу: гомосексуальность, болезнь, смерть. Три зайца одним выстрелом…
Сегюр в ярости. Пока священник несёт чушь неизвестно о чём, он ждёт своей очереди. Потому что сегодня тот, кто не произносит ни слова, тот, кто отказывается комментировать трагедию, решил высказаться. И за Филиппа, и за себя.
Он терпеливо ждёт, игнорируя слова верующего, который пытается найти нужные слова, чтобы утешить безутешного. В таких случаях человек обращается к чему-то большему, чем он сам: к Богу, вечности, вселенной – ко всему, что поможет забыть мучительную боль момента. Кто знает. Возможно, печаль растворена в святой воде.
Доктор поднимает взгляд и смотрит на аудиторию. В этот момент нам, возможно, хотелось бы закутаться, склонить головы, спрятаться за воротниками, но это невозможно. Жара невыносима, заставляя каждое тело обнажаться, источать, раскрываться…
Вот священник только что закончил проповедь. Сегюр занимает место перед ямой. Он представляется в нескольких словах и начинает.
– Я говорю тебе это со злостью: ты не умираешь в 27 лет. Ты не умираешь, когда перед тобой ангельская красота и вечность. Ты не умираешь, когда ты мальчик с нежной улыбкой, маленькая кудрявая звёздочка, которая, когда я его знала, сияла радостью и лёгкостью.
Мать расплакалась, отец сдержал слёзы, Раффи… он буквально задыхался от горя. С самого начала церемонии он не мог отдышаться.
Сегюр знает, что своими словами добивает их, но его нет рядом, чтобы утешить. По крайней мере, не таким образом.
«Я говорю вам это в гневе! Я ничего не мог поделать. Зло, о котором мы говорим, совершенно новое. Мы не знаем, что это такое. Мы не знаем, как оно распространяется. У нас нет ни одного лекарства, чтобы бороться с ним. Хуже того, мы даже не можем его идентифицировать. Природа создаёт. Природа разрушает. Так оно и есть».
Он переводит дыхание. Секунды шипят в топке. Большинство его близких в Ангулеме, должно быть, думают, что Филипп умер от пневмонии. Но нет, он умер от СПИДа. СПИД.
«Я говорю вам это с гневом, — повторил он, — эта болезнь — отклонение. Скандал, святотатство. Некоторые уже утверждают, что она поражает определённое сообщество, что за этим стоит суд, наказание. Я не буду останавливаться на этой ерунде. К тому же, СПИД, раз уж мы должны называть его по имени, поражает всех и каждого. Каждый день мы измеряем его масштабы».
Сегюр останавливается, понимая, что пытается утешить семью, говоря им: «Филипп не единственный, кто погибнет». Большая ошибка. На самом деле, в рядах наблюдается движение. Беспокойство ощутимо. Они сыты по горло. Они не могут дождаться, когда всё это закончится и они смогут выйти из тени.
Теперь он замечает знакомые лица – пациентов из Верна, постоянных клиентов из Мета-Бара, Колони… Эти люди преодолели свой страх и пришли почтить память Филиппа.
«Я ГОВОРЮ ВАМ ЭТО В ГНЕВЕ!» — вдруг крикнул он, подгоняемый их присутствием. «В этом нет ни наказания, ни покаяния! Просто абсурд…»
Сегюр обрывается. Его траурная речь превращается в политическое обращение, в партийную речь. Он больше не узнаёт себя. Жестом, в знак завершения, он поднимает горсть земли и бросает её на гроб.
