Тем не менее, Хайди рада быть здесь. Она обожает этот риад. Здесь холодно. Здесь синева. Ледяное солнце и белые стены, привкус мела на языке… Ей нравится эта терраса на крыше как единое целое – пол, стены и встроенные скамейки сделаны из одного и того же побеленного цемента: кажется, будто они слиты воедино, образуя некую безмятежную непрерывность, открывающуюся на 180 градусов в сторону моря.
Сейчас она сидит на своей скамье из минерального камня, покрытой керамической плиткой. Склонившись над точной работой, в бурнусе с капюшоном из колючей толстой шерсти, из серого трикотажного клубка торчат лишь пальцы рук и ног.
Работая кистью, она мельком увидела над перилами залив Танжера с его мединой, напоминающей перевёрнутую коробку с кусочками сахара, а напротив – испанский берег, где справа обретал очертания Гибралтарский пролив, известный здесь как Джебель-эль-Тарик. Неплохо. Но она не сдавалась. Момент был серьёзным, полным скрупулезности и тишины. Всё в своей утончённости было запечатлено холодом.
И кстати, Танжер, тебе нравится?
Что-то хорошо, что-то не очень. Например, цвет ставен. Пастельно-зелёный. Лавандово-голубой. Фуксиево-розовый. Узкие улочки без тротуаров и мостовых, где стены расположены так близко друг к другу, что их разделяет всего вытянутая рука. Ей всё это нравится. И бугенвиллеи, спускающиеся по фасадам, и гибискусы, пробивающиеся сквозь слуховые окна, и лантаны, потрескивающие у ног, жёлтые, красные, оранжевые… Это точно не Нантер.
Но есть и то, что она ненавидит. В общем, местных жителей. Она совершенно не понимает арабскую душу – даже не знает, арабы они на самом деле, берберы или просто марокканцы. В любом случае, она не находит с ними никакой связи. Совсем.
Надо сказать, она их не знает. Пока что ей попадались только дети, бросающие в неё камни, женщины, прикрывающие рот, когда она проходит мимо, и слуги, которые её игнорируют. Хуже всего эта смесь елейной мягкости и внезапной агрессии. Она никогда не знает, как обращаться с марокканцами, но чувствует, что именно когда они наиболее очаровательны, они наиболее опасны…
Шаги на террасе. Кароко, в густой джеллабе и с седыми волосами, которые образуют два рога на голове. Он похож на Мишеля Симона из «Красоты дьявола».
– Всё в порядке, моя дорогая?
Рекламный агент сел напротив неё на скамейку, под прямым углом. Восторг Хайди перед его лицом не ослабевал. И в то же время тайное восхищение: как с таким лицом Кароко могла так привлекать мужчин?
Некоторые могут сказать, что всё дело в деньгах, но они не понимают, что этот рекламный менеджер совсем другого склада. Его обаяние захватывает, пленяет, сносит крышу, словно взрыв. И он ещё и богат? Никто не будет жаловаться.
Но всё равно, эти опухшие глаза, этот курносый нос, эти дряблые губы, обрамлённые таким тяжёлым подбородком, что он похож на дешёвую кожаную боксёрскую перчатку. И всё это в сочетании с этой непослушной копной волос. Настоящий дьявол, прямо из коробки. Чтонг!
– Ты в порядке? Тебе не скучно?
Хайди наклоняет голову набок и начинает напевать припев Анны Карины из «Безумного Пьеро»:
– Ты знал, что я еврей?
- Нет.
– Я из семьи марранов.
- Это что?
– Евреи-сефарды из Испании, Португалии или Турции, которых заставили принять христианство в XVI веке.
«А…», — сказала она, продолжая свою процедуру по уходу за ногтями.
Кароко вздохнула, выгнув спину:
«Три века моя семья притворялась католиками, хотя на самом деле они иудеи». (Он усмехнулся.) «А может, и наоборот, не помню точно…»
Воцаряется тишина, сопротивляющаяся холодному ветру, дующему с суши, то есть из медины. Хайди ещё не закончила с пальцами ног, с разглаживающей щёткой, с визжащим лаком для ногтей… Она сосредоточена и не замечает приближающегося другого пассата, тёплого, сокровенного, ветра души.
– Я хотел поговорить с тобой кое о чём…
2.
Хайди опускает маленькую кисточку во флакон. В воздухе витает запах ацетона. Ей нравится этот запах, он слегка опьяняет. Кароко требует от неё всего внимания.
Скрестив руки на коленях, она все еще упирается во что-то внутри своего грубого бурнуса.
«Что случилось, доктор?» — иронично спросила она.
«Ты и половины не знаешь», — ответил он, издав печальный смешок.
Хайди хмурится.
– Я заболела, моя дорогая.
– Не волнуйтесь, скоро это станет… очевидным.
Ледяной поток, пронизывающий самую суть. Образ простой, да, но именно таково ощущение. Холод вечной мерзлоты проникает под плоть, в кости…
«Какая болезнь?» — осмелилась спросить она, как будто не поняла.
– Ты не догадываешься?
Хайди побледнела. Кароко жестом закатал рукав джеллабы. Его предплечье было покрыто коричневыми пятнами, наполовину струпьями, наполовину укусами. Позади него медина, розовея, присела в море.
– Капоши. Но я также страдаю пневмонией и некоторыми другими инфекциями, характерными для людей с ослабленным иммунитетом.
– Вы не похудели.
– Нет. Я не умею делать то, что делают все остальные.
В её маленькой загорелой голове идеи метались во все стороны, словно свободные электроны. Она вдруг поняла, почему Кароко никого не пригласила этой зимой, почему эти две недели больше напоминали уединение, почему рекламный менеджер стал неразговорчивым…
– Вы… вы обращались к врачам?
– Много. Можно сказать, что СПИД объединяет их всех. С этой чёртовой болезнью ничего не поделаешь.
– Вы хотя бы заботитесь о своих недугах?
– Конечно. Продление себя сильнее себя.
Хайди опускает ноги со скамейки.
– Нам нужно вернуться в Париж.
– Ты не понял. Возвращаться больше нет смысла.
– Нельзя сдаваться.
– Да, любовь моя. Я выбрал смерть здесь, рядом с тобой.
Она напряглась.
«Извините», — резко сказала она. «Я уже отдала все, что могла».
«Ты заботился о Федерико до самого конца, я знаю. И я не буду просить тебя подтирать мне задницу, но…»
- Но?
– Ты ведь можешь остаться здесь еще на несколько недель, да?
Хайди в ужасе. За три года СПИД превратился в настоящую чуму, современную проказу, в бич, который кажется настолько заразным, что вдыхание одного воздуха с инфицированным может привести к смерти. По крайней мере, так говорят.
Она в это не верит. Она месяцами ухаживала за Федерико, ни разу не заболев сама. Это не значит, что она снова будет играть в русскую рулетку. Абсолютно нет.
Кароко рискует пошутить:
– Мы никогда не спали вместе, но я включу тебя в свое завещание.
– Не говори так.
Он берёт её за руку. Его кожа такая сухая, будто он сбрасывает кожу, как змея.
– Я могу говорить, что хочу. Привилегия осуждённых. И ещё кое-что…
- Что?
– Что-то, что ранит меня больше всего на свете.
- ЧТО?
– В Париже ходят слухи. Ты не слышал об этом?
– Я давно не выходил из дома.
Наконец он отпускает ее руку и откидывается на керамическую стену, вытянув руки для поддержки, как это делают большие шишки в кафе, сидя на молескиновых скамейках.
– Где эпидемия, там и пусковой механизм.
- Я не понимаю.
– Кто-то, должно быть, завез болезнь в Париж.
- Ну и что?
– Итак, я много путешествовал по Соединенным Штатам и переспал с половиной Парижа, не говоря уже о другой половине…
– Да, есть звуки туалета. Мы знаем, что я больна. Мы помним, что я спала с Федерико, с Котелё и почти со всеми, кто сейчас болеет в Париже.
– Этого недостаточно…
– Это не рационально. Страх – единственный аргумент. Ходят слухи, что я, и только я, привёз эту мерзость из Штатов.
– Но пока ещё слишком рано делать такой анализ! Мы даже не знаем, где на самом деле началась болезнь!
«Повторяю, это всего лишь слухи. Ещё говорят, что, несмотря на то, что я был заражён, я продолжал заниматься сексом без предохранения и никому об этом не говорил. Куда бы я ни пошёл, на меня смотрят с подозрением. Я не просто изгой, а ещё и виноватый. Я слышал о парне в Штатах, который оказался в такой же ситуации. Врачи прозвали его «нулевым пациентом». Настоящее недоразумение, ведь «ноль» — это на самом деле «о» от «out of California». Вот так и рождаются легенды… Я прохожу прослушивание на роль в фильме «Париж».
