– Но… ничего. Я закрыл дверь.
– А вы не проверяли, действительно ли он мертв?
«Я не считал точное количество частей, но, думаю, тело состояло из пяти отдельных частей. Было очень мало шансов, что жертва ещё жива, особенно учитывая, что её голова находилась всего в метре от туловища».
– Я отмечаю, – продолжает мужчина, по-прежнему сосредоточенно: «Человек был разрублен на пять отдельных частей».
Хайди мельком взглянула на Сегюра. Ей трудно сохранить серьёзное выражение лица. Неожиданно доктор тоже выглядит так, будто вот-вот расхохотается.
Эта круглолицая полицейская с залысинами и усами в стиле Жерара Жюньо – настоящая комедия. Она не может поверить, что ей доверили расследование. И тут же снова видит себя – спящую, под кайфом, на вилле. Почему убийца пощадил её? Потому что она женщина? Потому что она неинтересна? Потому что она не имеет никакого отношения к этой истории? Вероятно, всё это вместе.
– Мисс Беккер, у нас проблема.
– Только один, ты уверен?
– Я имею в виду… Как вы объясните, что, обнаружив безжизненное тело в 9 утра, вы уведомили марокканскую полицию только в 7 вечера?
Вопрос удивляет Хайди. Она знает, что Свифт уже объяснился с комиссаром. Но, возможно, он хочет услышать её версию событий.
«Я запаниковала», — призналась она. «Я предпочла позвонить друзьям в Париж, в том числе доктору Сегюру, который сейчас с нами, и они немедленно приехали. Их поездка заняла целый день. Только когда они приехали, я нашла в себе смелость связаться с вами».
Полицейский в недоумении смотрит на свой мотоцикл. Ответ Хайди слишком длинный. От одной мысли о том, что придётся всё это печатать, его бросает в холодный пот.
«Я заметил», — говорит он вслух, — «что я предпочел дождаться своих друзей».
Он поднял взгляд, ища одобрения Хайди. Она великодушно кивнула. Она и представить себе не могла, что её допрос будет таким.
– То есть вы целый день оставались на вилле Дарна, не двигаясь, с трупом?
Даже ему это кажется немного неправдоподобным.
– Я не знал, что еще делать.
Ещё раз взгляните на его комбайн. Он похож на начинающего пилота, уставившегося на приборную панель.
– Я напишу: «после долгих колебаний…».
Довольный своей формулой, он ещё раз смотрит на Хайди, и в его глазах проблеск гордости. Вот это шутка. Возможно, даже розыгрыш со скрытой камерой.
– Чем вы занимались в этот день?
- Я спал.
– Я был не в себе. То есть… мне было физически плохо. Понимаете?
Тишина. Нет, похоже, он не понимает. Этот допрос бесполезен, и, честно говоря, каждый здесь отчаянно ищет свою собственную рифму.
Тахири берёт быка за рога и, не желая каламбурить, толкает тележку влево, отчего тяжёлая машина звенит. Металлический лязг напоминает звон стойки регистрации отеля.
«Ночью, — продолжил полицейский, — вы ничего не слышали?»
– Абсолютно ничего, нет.
Тахири высказывает личное мнение:
– Вы крепко спите.
Наркотики? Нет, не упоминай об этом. И главное, не усложняй ситуацию. Она согласно кивает, но её голос тут же тонет в оглушительном грохоте адского устройства. У неё такое чувство, будто она сидит в этом кабинете уже несколько часов.
В этот самый момент, средь бела дня, Тахири потянулась включить настольную лампу – бакелитовый купол, словно сошедший со страниц романа Мегрэ 1950-х годов. Сцена была завершена. Согласно классическому сценарию, полицейский должен был посветить ей в лицо, чтобы заставить говорить.
Но это не сценарий на сегодня. Тахири просто хочет написать приемлемое заявление, которое можно сразу же приложить к делу, а затем сдать в архив.
Смерть Кароко — это обычное событие, и уж точно не марокканское. То, о чём все стремятся забыть. То, само существование чего вскоре будет отрицаться.
Ещё несколько вопросов, несколько механических ответов, выпученные глаза и письма, лихорадочно печатаемые на дешёвой бумаге. Думаю, теперь всё в порядке…
«Мы оформим для вас разрешение на выезд из страны», — заключил он торжественным тоном.
Впервые он кажется уверенным в своей реплике. Вероятно, это единственная причина для прослушивания: «Убирайся!»
«Вы получите его завтра утром первым делом», — продолжил он, убедившись, что все всё поняли. «Мы также забронируем вам троим билеты на самолёт на вторую половину дня».
Ошеломлённая Хайди смотрит на Сегюра, который тоже выглядит растерянным. Они оба ожидали более традиционного: «Просим вас не покидать город до дальнейшего уведомления».
Тахири встает, поправляет ремень под животом, затем провожает их до порога.
Внезапно Хайди резко оборачивается. Тахири поднимает брови, очень тёмные и густые.
– И последнее.
– Да, мисс Беккер?
Его слишком короткая куртка подчеркивает его живот, который торчит из этой щели, как мяч после схватки.
– До этого момента вам не нужно следовать за мной.
Брови полностью меняются: из удивленно-вытянутых они превращаются в обеспокоенно-хмурые.
«Я…» — пробормотал марокканец.
Она останавливает его поднятой рукой.
– Ничего мне не говори. В любом случае, я сегодня вечером никуда не собираюсь выходить, и ты лично привезёшь мне разрешение на выезд, ладно?
На лице Тахири тут же появляется его обычная ровная улыбка: ему нравятся смазанные шестеренки, знакомые механизмы.
– Увидимся завтра утром, мисс Беккер.
20.
Чувство, всё более сильное: он вернулся в Африку, и Африка снова внутри него. Она не отпускает его. Перед тем, как на медном подносе расставили блюда для обеда – час дня – он видит лишь маленькие камешки, ведущие его обратно на тёмный континент.
Острый тажин из баранины с нутом, изюмом, морковью, кабачками и репой, пшеничной крупой… Красный цвет хариссы уже обжигает желудок.
Все эти блюда выглядят аппетитно, но Сегюр видит сквозь них, словно сквозь водяной знак банкноты, другой образ — гораздо более деревенскую кухню Черной Африки: маниока, чикванге, бананы, фуфу…
Да, несомненно, он стоит здесь, в приёмной. Ему всё ещё подают изысканную средиземноморскую кухню, не испорченную суровостью тропиков, жестокостью этих широт, но…
Давайте жить настоящим.Хайди, не обращая на них внимания, берёт себе понемногу, а то и помногу. Сегюр довольствуется миской манной каши, даже не добавляя овощей, Свифт закуривает сигарету – каждому своё.
Разговор никак не завязывается. Они обсуждают утренние события. Свифт упоминает даты, которые показывают, что Вернер Кантубе был назначенным исполнителем этой торговли, и в основе её всегда лежала одна и та же идея: Кароко — вдохновитель.
В ответ Сегюр и Хайди представляют собой жалкое зрелище своим фарсом на допросе и разрешениями на освобождение. Но они уже обсуждают возможность отъезда на следующий день. Сегюр полон решимости — он всё ещё не понимает, зачем полицейский втянул его в эту историю. Хайди, кажется, разрывается: в конце концов, что ждёт её во Франции? Многоквартирные дома господина Айо? Ещё один год шатаний по университету?
Свифту всё равно, хотят ли они его выгнать. Пусть сохранят разрешение и билет на самолёт. Никто не может заставить его уехать. Он ждёт информации от Марово; он хочет копать глубже, искать, раскапывать больше… И он не исключает возможности, что убийца всё ещё здесь, в Танжере, совсем рядом с ними.
Сегюр не отвечает: просто болтает. Как говорила его мать-крестьянка: «Он успеет переболеть, прежде чем это снова доберётся до меня».
Неизвестно, как и почему, но разговор переходит на тему Кароко и его болезни. Когда он узнал, что болен СПИДом? При каких обстоятельствах он рассказал об этом Хайди? Чего он надеялся добиться, найдя убежище в Танжере?
«Он просто хотел умереть здесь, — объясняет Хайди, — и хотел, чтобы я держала его за руку».
Свифт, похоже, настроен скептически:
– С его ресурсами он мог бы остаться в Париже и проконсультироваться со специалистами…
Сегюр вмешивается. Не очень-то приятно есть, когда в носу стоит запах «Мальборо». Ну да ладно.
