Наконец они добираются до желтоватого здания, покрытого темными потеками и увенчанного гофрированной железной крышей: редакции «La D?p?che». Внутри — обветшалые стены, вентиляторы с вялыми лопастями, прогнившие полки, скрипящие под тяжестью старых номеров газеты…
Ему сообщают, какие годы его интересуют, и он быстро находит выпуски за июнь 1976 и 1977 годов. У Свифта возникает странное чувство. Он словно ребёнок, ищущий сокровища, расшифровывающий карту, составленную друзьями…
Папа Канди. Ревностные журналисты, похоже, знают гораздо меньше самого Лало и терялись в комичных догадках, не исключая вмешательства призраков или духов вуду… Что больше всего поражает Свифта, так это фотография на первой полосе номера от 2 июля 1976 года: крупнозернистая, влажная бумага, сепия…
На снимке изображены люди в форме в касках с надписью «POLICE», окружающие обгоревшее тело в точно такой же позе, как описывает Лало: лицом вниз, запястья связаны за спиной и соединены с лодыжками (ноги согнуты). При ближайшем рассмотрении можно даже разглядеть самодельный намордник, сооруженный убийцей. Он наполовину обгорел и напоминает своего рода черноватый отпечаток, обугленное пятно преступления…
Это ужасно, но, как ни странно, самое ужасное — окружающий лес. Невероятная громада, возвышающаяся на метр-два над людьми и, казалось бы, готовая произвести чудовищные плоды, предназначенные для челюстей размером с лодку…
Свифт дрожит, но ему нравится это чувство. Он чувствует себя как дома в этом расследовании прошлого, которое, возможно, даже не состоялось. Он стоит рядом с убийцей. Да, он, кажется, расшифровывает его безумие по этой размытой фотографии…
Снова взглянув на фотографию, он замечает кожаный ремень, связывающий бёдра жертвы. Зачем он это связывал? Зачем эта имитация изнасилования? До смерти? После? Вспышка: тело Федерико, покрытое спермой…
Он снова листает страницы. Июнь 1976 года, десять трупов. Июнь 1977 года, двенадцать трупов… Цифра ещё более абсурдная, учитывая, насколько перепуганы были работницы в тот год. Как убийца смог убедить их последовать за ним?
Согласно статьям, полиция вела расследование по всем правилам — в то время пресса находилась под контролем Дювалье и была вынуждена постоянно улучшать имидж страны. На самом деле, как подозревает Свифт, полиция просто допросила нескольких рабочих и попыталась установить личности жертв.
Выходя, он проходит мимо архивариуса, невысокого, худощавого чернокожего мужчины. В голову приходит другая идея. Он хотел бы увидеть лицо Мирры Андерсон. Если уж он собирается встретиться с гарпией, то лучше узнать, как она выглядит.
Мужчину не пришлось просить дважды. Парой быстрых взмахов (и немалыми клубами пыли) он откопал статьи о знаменитой мисс и её благотворительной деятельности (ведь да, официально эта мегера помогала бедным).
Когда Свифт впервые увидел Мирру, он был ошеломлён. Совершенно ошеломлён. Он ожидал захватывающей дух красоты, надменного выражения, которое задаст тон. Вместо этого он оказался лицом к лицу с ангельским лицом, само очарование и мелодичность. Под густой гривой волос, конечно же, с лёгким каштановым оттенком, тонким и нежным. Изящество и плавные линии портрета, прежде всего, определяются большими тёмными глазами под бровями, напоминающими тонкие пальмовые листья. Под ними – маленький, сдержанный нос и очень тонкий чувственный рот, чьи контуры, тон в тон, плавно переходят в остальное лицо…
Мирра Андерсон позирует сидя рядом с Жоржем Гальвани, напряженная, как трость; она идет по гетто или лачугам своих рабочих, раздавая одежду и еду под благодушными взглядами фотографов или подбрасывая банкноты в воздух из своего кабриолета с шофером… Ее фигура чрезвычайно стройная, близка к фигуре Гальвани (в каком-то смысле они могли бы быть братом и сестрой), она прекрасна, она стройна, она ДОРОГОЙ.
Свифту не удаётся связать истории о разврате или садизме с этой лучезарной молодой женщиной. Она словно возвышается над физическим желанием. Она принадлежит к царству ангелов или фей, парящих в небесах наивной гаитянской живописи.
Все статьи датированы периодом до 1980 года. После этого — ничего. Женщина заболела — Лало не вдавался в подробности — и, очевидно, изменила свои привычки. Когда он уходит из La D?p?che, уже наступила ночь. И прошёл дождь. Повсюду большие лужи, напоминающие о больших, разбитых душах, распростертых на земле.
Свифту уже всё надоело. Рассказы Лало, образы из «La D?p?che» – всё это под действием гравитации образует в его голове компактное небесное тело. Небесное тело из чёрной звёздной пыли, угнетающее его сознание. Ещё только шесть вечера, а у него только одна мысль: найти дорогу обратно в свою комнату и рухнуть на кровать. Хорошего сна, пожалуйста, без сахара и кошмаров…
69.
Многообещающее удовольствие: завтрак на террасе отеля.
Ночь стала для него долгим катарсисом. В снах Свифт очистил себя от всех ужасных образов предыдущего дня: наказанных рабов, обугленных тел, женщин с тряпичными мордами, фрагментов трупов, разбросанных по четырём углам дороги…
Всё это было в унылых красках снов, с характерной для снов беспомощностью. Свифт никогда не понимал, как можно отдохнуть после таких ночей. Чаще всего он просыпался измученным, радуясь возвращению в дневной мир.
Итак, да, теперь это удовольствие: возвращение к дневному свету, возвращение к жизни. Именно спокойствие и утонченность характеризуют эти сады. Вокруг него всё тщательно ухожено и организовано, с клумбами и мастерски подстриженными живыми изгородями. Это напоминает огород в парижских пригородах, в Сарселе или Роменвиле.
Свифт садится за стол и медленно погружается в воспоминания о бессонной ночи. Ароматный свет, горящие цветы, красочное ликование. Полицейский пьёт из источника. Но очень быстро возвращаются мрачные мысли. Он, идущий по следу Санс-Солейля, сталкивается с другим убийцей – с другим modus operandi, другого возраста – и не знает, что делать. Оставить его там, на обочине его пути? Или, наоборот, выслеживать его годами, когда он может быть связан с убийцей с улицы Сент-Анн?
Он отмахивается от этих вопросов одним взмахом мысли. Глоток кофе, чуть менее ужасный, чем обычно, и он сосредотачивается на своём утреннем решении: навестить мисс Андерсон. Ему удастся вытянуть из неё правду. Эта мегера больше не у власти: больная, разведённая, находящаяся под угрозой в стране, изменившей курс, она неизбежно вынуждена будет держаться в тени…
Было уже десять часов. Он спустился вниз, не умывшись. Покрытый засохшим потом, он пересёк террасу, уже не обращая внимания на яркие краски сада. Когда он вошел в здание, ему вспомнилась песня Жака Дютрона: «Это был маленький сад, / Который пах, как метро…»
Он запрыгивает в душ, тщательно моется и, осматриваясь, открывает чемодан в поисках новой одежды. Он понимает, что забыл кое-что: Жоржа Гальвани. Он не проверил, действительно ли он в Сен-Солей, в двухстах километрах к северу от Порт-о-Пренса. Он разберётся с этим позже.
Такси. Свифт едет по дороге в Петион-Виль, как и вчера. Он снова смотрит на разноцветные дома в колониальном стиле, читает лозунги на стенах, любуется холмом, уже залитым солнцем. Полицейский вспоминает мрачность утра в африканских джунглях. Здесь всё иначе: это настоящий праздник света. Невозможно представить себе мрачные мысли, глядя на эту мерцающую бухту, омываемую морем и его отражениями.
На самом деле Мирра Андерсон, бывшая миссис Гальвани, живёт за Петионвиллем, на вершине другого, более крутого холма. Ей приходится проводить дни, скрываясь в своих владениях, вдали от любопытных глаз и столичной суеты. Вскоре мы оставляем позади район особняков и колониальных резиденций и въезжаем на возделанные земли. Дорога круто спускается вниз. Машина внезапно погружается в тень, словно окружённая высокими стенами, – так оно и есть.
Свифт открывает для себя плантации сахарного тростника во всей их красе. Как описал ему Лало и как он увидел на фотографии, растения достигают двух-трёх метров в высоту и резко контрастируют со всем, что он наблюдал, работая на ферме при учебном центре. Здесь листья образуют густые, агрессивные джунгли, тянущиеся к солнцу, словно армия спартанцев.
