Она поспешно отпила пива, почти не слушая, что продолжает говорить Вивьен, пока не уловила обращенный к ней вопрос.
– … так что кто знает, что там ей в голову пришло. Но вы же говорили вроде бы, что череп не ее?
– Идет следствие, подождем официальных заявлений, – ответила Алис.
Сплетничать ей не хотелось. Вивьен, сразу это уловив, тут же потеряла к ней всякий интерес и ушла в зал к каким-то другим посетителям. Что ж, и к лучшему. Алис допила пиво и пошла к себе.
В номере она достала телефон и открыла чат с Тибо. Тибо… Ее попытка «интегрироваться». Кого-то делает чужаками их раса или религия, все то внешнее, что невозможно скрыть от других, а ее делала чужой эта внутренняя ненормальность. То, что она была не как все, с самого раннего детства. Что у нее все было не как у всех. Люди это считывали? Понимали? И поэтому сторонились? Или она сама всегда убегала первой, чтобы только не почувствовать отвержение? Коллеги на работе, девушки из лаборатории, которые относились к ней вроде бы хорошо, мило болтали и даже приглашали сходить с ними в бар… Но Алис боялась, что при более близком знакомстве ее мгновенно раскусят. Она не могла говорить с ними на одном языке – про мужчин, про наряды, про жизнь, такую обычную, человеческую, которую сама изо всех сил пыталась для себя построить, притворившись, будто она точно такая же, как все.
Если у нее и могла завязаться дружба, то только с таким, как Тибо. Тем, кто, активно поддерживая связи и обаятельно болтая со всеми, на самом деле никогда ни с кем не был близок. Он просто не интересовался другими людьми, только своей персоной. Алис это понимала, но почему… почему не могла прекратить? Потому что это была едва ли не единственная ниточка социализации для нее, вечно чужой везде и для всех девочки? Тибо и Рене, иллюзия семьи, которой у нее никогда не было, желание хоть с края погреться у чужого счастья…
А еще сейчас хотелось тепла. Хотелось быть с кем-то рядом. Стряхнуть с себя это сосущее ощущение одиночества – и не думать при этом о Деккере. О его куртке, в которой так хорошо было греться. О его взгляде. Взволнованного василиска…
Алис невольно улыбнулась, и тут внезапно завибрировал телефон. Ответ от Тибо? Так быстро? Она открыла сообщение.
Тибо:
Он был онлайн, и Алис написала ответ:
Тибо:
Алис улыбнулась, уже думая убрать телефон, но пришло еще сообщение:
Тибо:
Она знала правила игры. Тибо любил тянуть интригу и обожал, когда его упрашивали. Прошла минута, сообщений больше не было. Алис написала сама:
Тибо:
Алис знала правила игры. Тибо хотел, чтобы она им восхищалась, а он бы огорошил ее невероятным сообщением. Но важнее всего сейчас ей было другое – то, что не «во-первых», то, что Тибо приберег напоследок, и она уже понимала, что там будет действительно что-то, что…
Быстро напечатала она ответ, пусть это и вышло, наверное, не так восхищенно, как хотел Тибо. Но надо было подыграть, а ничего другого придумать не получилось. Не рассказывать же ему, при каких обстоятельствах она узнала, кто приходится дядей Марку Деккеру.
Тибо:
Тибо:
У нее никак не получалось написать что-то игриво глупое, что-то, чего бы он ждал от нее в этой ситуации: два друга сплетничают о начальнике-мудаке и его благородном семействе. Руки дрожали, и дыхание сбилось.
Тибо:
Алис сглотнула, чувствуя, как сердце тут же подскочило куда-то в горло.
Тибо:
– Пальцы едва ее слушались.
Тибо:
Алис замерла. Дыхание совсем сбилось, перед глазами все поплыло, когда вдруг на экране стали один за другим появляться пересылаемые сообщения. И взгляд цеплялся только за отдельные строчки:
… ну да, этот. Вот так номер, я не знал, что он теперь в полиции работает. Хотя там же сам Жан Морелль…
… его мать, разумеется, вмешалась, и Арно быстро забрала заявление. Типа недоразумение…
… нам тоже дали понять, что лучше не трепаться. Клевета и все такое. Ну и он был еще несовершеннолетний…
… если хочешь знать мое мнение, никакого недоразумения там не было.
… кажется, в психушку положили. Точно не в курсе. Но с головой у него явно проблемы. Ну, ты же знаешь про деда…
Глава 12
Он уже понимал, что выпил слишком много. Басы, сотрясающие клуб, били по ушам, словно взрывались изнутри и выворачивали наизнанку, перед глазами все прыгало, вдохнуть не получалось. Сквозь вспышки света он видел эту танцующую перед ним девушку в черном чокере, охватывающем тонкую шею. Его тошнило, сознание мутилось, и единственное, что еще держало в реальности, – ее красные туфли. Он цеплялся взглядом за это яркое пятно, отстраненно ощущая, как неудобно ей на таких высоких шпильках в тесном клубе, потом на черном мокром асфальте, когда они шли к такси. Но она их так и не сняла, она дразнила его в машине, уложив ноги в туфлях ему на колени, а в квартире упала на кровать тоже в этих туфлях, и красного вдруг стало больше, красное разрасталось, красного стало так много, что он больше не смог, – навстречу красному из него хлынула неудержимая чернота.
Марк очнулся, только когда девушка натянула на себя испачканную кровью простыню. Он хотел было ее сдернуть, но услышал испуганный шепот Янссенс: «Не трогай меня, я тебя боюсь». Он пытался объяснить, что ей нечего бояться, дернул простыню снова, но Янссенс вцепилась в нее мертвой хваткой. «Ты меня тоже задушишь! Я тебя боюсь!» Он продолжал дергать чертову простыню, его охватило какое-то маниакальное желание добраться до девчонки, достучаться, объяснить, что она не так все поняла. Он все-таки смог. И замер, рассматривая неподвижное застывшее тело с черными пятнами от пальцев на шее.
«Знаешь что? – сказал он ей. – У тебя такая изящная шея, так и хочется ее стиснуть. Раз! И ты уже сломалась. Я не хотел».
Марк резко сел на кровати, в ужасе глядя на свои руки. Они снова ощущались как чужие. Пальцы сжимались и разжимались, он мог стиснуть руку в кулак, мог согнуть в кисти, в локте, но они были… не его. Он обвел взглядом темную комнату, пытаясь заземлиться. Это было давно. Это было давно, и он никого не убил, ни тогда, ни потом…
