– Что не очень?! Да господи боже, ты можешь сразу, внятно и связно все рассказать?
Легко можно было представить, как мученик сейчас страдальчески свел брови. Откусив от намазанной маслом булочки, Марк успел прожевать, когда Себастьян наконец выдал:
– Ну… там, кажется, целый скандал случился. Информация вся уже потерта. Как я понял, Ренар с какой-то клиенткой повел себя странно, что-то сделал такое, из-за чего она начала писать жалобы. Вынесла это в интернет на обсуждение. Ей стали отвечать другие, кто тоже побывал в клинике, что тоже наблюдали странности, что Ренар ненормальный. Ну, там по-другому писали, конечно, эмоционально, что-то вроде «долбанутый» и «псих». И что-то про расизм, кажется. А потом она… клиентка все удалила. Всю тему с ответами. Написала только, что вроде как… ну… урегулировала конфликт. Клиника принесла извинения, и поэтому она снимает претензии. Я… я даже зарегистрировался на форуме и написал ей личное сообщение, но пока ответа нет.
Марк фыркнкул, представив Себастьяна, зарегистрировавшегося на женском форуме. Интересно, какой он выбрал ник. А вот аватар наверняка с кактусом поставил.
– Это может объяснить, почему платежи прекратились, – пробормотал он. – Отличная работа, Матье.
– Спа… спасибо, – наконец выдал Себастьян после изумленной паузы.
– Давай, отдыхай пока. Я запрошу ордер и пробью личные контакты директора. Позвоню, если что-то понадобится.
Марк закончил вызов и положил телефон на стол. Сунул в рот последний кусок булочки, задумчиво прожевал и проглотил.
– Клиника репродуктивного здоровья… очень странно. Но, возможно, просто подвернулась возможность заработать. Надо дозвониться до директора и поговорить.
Он допил кофе и встал. Надо было, конечно, как-то собраться и заняться делами, но вот чего на самом деле совершенно сейчас не хотелось – это работать.
Алис, словно прочитав его мысли, тоже отставила пустую чашку, лениво потянулась и подошла к окну.
– Ну и погода! Сырость и серость… Хочется валяться дома и никуда не выходить. Может, останемся? Что нам сидеть в участке? Ты же взял записки Ренара?
– Взял.
Она снова потянулась, так что свитер задрался, и Марк на мгновение зажмурился, словно фотографируя взглядом: ее длинные ноги, задравшийся край, едва прикрывающий сейчас ее очаровательную задницу. Он подошел, обнял Алис сзади, наклонился, зарываясь носом ей в волосы, и она сразу откинулась на него, лениво потерлась о него щекой.
– Пахнешь вишенкой, – шепнул Марк, запуская руки ей под свитер. Наслаждаясь тем, что может делать вот это все – такое банальное и простое, то, что делают все влюбленные люди, – просто вести себя вот так. Трогать ее, гладить и целовать, говорить нежные глупости.
– И тобой, – отозвалась она, счастливо вздохнув. – Мне так нравится… ветивер и сигареты.
– Знаешь, как я хотел тебя поцеловать на этот самом месте? Тогда, в тот вечер с Эвой, когда мы тут пили ликер.
– М-м-м… – Алис обернулась в его руках, – вот так?
Она потянулась сама, обхватила его за шею – так уверенно, так собственнически, что у него перехватило дыхание. Марк подхватил ее и посадил на подоконник, и Алис тут же раздвинула ноги и притянула его к себе.
– Думаю, Эва уже достала подзорную трубу из сарая, – заметил он, глядя на нее сверху. Любуясь тем, как она сияет. – Ты так не простудишься, кстати?
– Нет, снизу теплый свитер, а сверху… теплый ты. Мы должны порадовать почтенную мадам!
– Может, она уже и мадам Люсьен к себе пригласила подглядывать вместе. В обмен на пару упаковок клубники.
– Да вообще ей пора организовывать экскурсии… – Алис потянулась его поцеловать, а потом взглянула снизу вверх: – Кстати, я хотела тебя спросить. Почему ты все время так рычишь на бедного Себастьяна?
Марк вздохнул.
– Потому что… Черт. Потому что я несдержанный мудак. Меня поначалу вообще все бесило в этой дыре, просто до трясучки, до желания все крушить, а Себастьян… знаешь, он иногда звучит как… ты когда-нибудь слышала терменвокс?
Алис задумалась.
– Это такая электронная штука, которая издает звуки, когда рукой водят?
– Ага. Вот Себастьян – это такой терменвокс.
Она прыснула.
– Суперчувствительная хрень, – продолжил Марк. – Если ошибаются или водят рукой сильнее или слабее, чем нужно, она начинает адски завывать. И Себастьян тоже. Иногда он весь как… как космос, что-то такое неземное, далекое: шорохи какие-то, звуки ночного леса, шепот звезд. А иногда вдруг занервничает на ровном месте, и начинается это… Уи-и-и-и… У-у-у-у-у. – Он изобразил завывания. – И у меня сразу глаз дергаться начинает. Причем чем больше пытаешься как-то направить и успокоить этот сбрендивший терменвокс, тем сильнее и ужаснее его «у-у-у-у-уи-и-и-и-уа-а-а»! Но это не отменяет того, что я все-таки мудак.
– Ты не мудак, – Алис погладила его по щеке. – Я как представила… терменвокс кого угодно довести может.
– Нельзя срываться на подчиненных, даже если они все фальшивят на терменвоксе. В общем, нельзя. Я постараюсь держать себя в руках. В конце концов, эта дыра уже перестала меня так раздражать.
– А как звучит Кристин?
– Как барабаны в полковом оркестре. И труба, которой тебя еще и по голове бьют. Но я, по сути, занял ее место, так что… понятно, почему она иной раз злится и хочет чем-нибудь меня огреть. – Марк вздохнул. – Она здесь всё и всех знает, а я чужак, да еще и из столицы и со связями. Раньше я бесил ее сильнее, теперь мы худо-бедно сработались, хотя все равно иногда, знаешь… входишь в участок, а тебе литаврами над ухом – бдзы-ы-ынь! И еще сразу такое пр-р-р-р-р самой большой трубой. Как она там называется, не помню. И вот ты пытаешься встать, в ушах звенит, а тебя треугольником по темечку! Тюк! И все. И барабанная дробь!
Алис улыбалась и смотрела на него с восторгом.
– А Эва? Она же тоже звучит?
– Эва… – Марк усмехнулся. – Как старинная шарманка. Знаешь, такая, вся расписная. В розах. С потрескавшимся от старости лаком. И играет при этом что-то такое… ну, вроде «La vie en rose». Иногда прямо дребезжит вся, до оскомины уже, надоело, ну хватит скрипеть над ухом! А иногда… это так уютно и ностальгически. Закрываешь глаза, и ты как будто в старом летнем кафе. И дрожащие тени от листвы на тротуаре, и запах кофе и сигарет.
– Des yeux qui font baisser les miens, – вдруг затянула Алис неожиданно глубоким, хриплым голосом, как у Эдит Пиаф. – Un rire qui se perd sur sa bouche. Voilà le portrait sans retouche de l`homme auquel j`appartiens… [127]
Он улыбнулся.
– У криминалистки Янссенс скрытый талант, подумать только! – И провел пальцем по ее губам. – Принадлежишь такому мужчине, значит, м-м-м?
Она кивнула и вздохнула, глядя на него сияющими глазами.
– Да… и он это знает. А я как-то звучу? Тоже ведь должна, наверное? Когда не как черная дыра и апокалипсис?
Марк тоже вздохнул.
– Ты звучишь…
«Как все самое прекрасное в этом мире», – неожиданно подумал он. Все то, что говорит о любви и надежде. То, что возвращает мне себя. Делает меня живым. Делает самим собой. Как солнечные пятна на нагретых досках пола. Как глоток вина за ужином среди смеха и тепла любимых людей. Как первые побеги весной. Как долетевший обрывок знакомой мелодии, когда распахиваешь окно в упоительный летний вечер. Как ласковый песок под ногами, когда идешь вдоль кромки моря на закате. Как капли меда на солнце, как хрустальный горный ручей, как флейта и виолончель. Или скрипка, поющая в ночи. А иногда – как буря, когда хочется выбежать навстречу грозе и подставлять лицо потокам дождя. Как самая великая и вечная музыка, от которой мурашки по коже и слезы на глазах. Как шорох падающих в пропасть камешков, когда стоишь на краю скалы под порывами ветра, сам готовый взлететь…»
– Как женщина, которую я люблю.
– Так и знала! – фыркнула Алис. – Это не описание! Всех можно описать, а меня нет? Так не честно!
