– Раз, – считаю я, взявшись за скальпель.
Она дергается даже раньше, чем я грубо разворачиваю ее к себе спиной, задираю блузку и касаюсь лезвием кожи под свежими ранами. Четыре – идеальная цифра, но четырех лилий для нее слишком мало.
С губ девчонки не срывается ни стонов, ни криков: ее сотрясает в беззвучных рыданиях. Она вздрагивает с каждой новой линией и пару раз прогибается в спине, пытается обхватить себя руками, словно хочет успокоиться.
– Два. – Я смазываю кровь пальцами и очерчиваю контур еще одной лилии на коже.
Вновь улыбаюсь, почти смеюсь и склоняюсь над девчонкой ниже. Рядом со мной она совсем крошечная: от роста до хрупкого, тонкого и несуразно худого тела. Но меня не волнует внешняя красота – при желании я сам способен сделать девчонку стократ прекраснее, – меня приводит в восторг ее внутреннее уродство.
Другим холстам не хватало именно этой маленькой детали.
Лилии одна за другой красными пятнами распускаются на бледной коже: яркие и блестящие, в своем совершенстве стекающие каплями крови по спине. Редко когда мне доводилось чувствовать столь навязчивое желание оставить кого-то в живых.
Девчонка хрипло стонет от боли, и в ее голосе вновь слышатся отголоски ненормального удовлетворения происходящим.
Широкая улыбка на моих губах превращается в довольную ухмылку.
– Три, – шепчу я, склоняясь к ее правому плечу. С такого расстояния отчетливо слышно, как бедняжка стучит зубами.
«Ты зря боишься, дорогая, – этих слов я не произношу вслух. Нарушать счет – моветон, да и знать ей об этом не обязательно. – Потому что тебя ждет судьба куда более яркая, чем твою мать или десятки людей до нее».
Белые виниловые перчатки давно покраснели от крови, а на светлых манжетах рубашки появились пятна, но сейчас такие мелочи меня не беспокоят. Линию, что соединяет между собой несколько лилий, я веду от плеча девчонки до поясницы.
Она судорожно всхлипывает и пытается что-то сказать, но с губ срываются лишь короткие пронзительные крики. Умница, быстро сообразила, что я терпеть не могу, когда глупцы прерывают мой счет.
– Четыре. – Я заглядываю в ее широко распахнутые, полные слепого страха и мании глаза.
– Пожалуйста… – Голос ее такой тихий и ослабевший.
В полумраке недостроенной станции метро я нависаю над ней подобно огромной летучей мыши и коротко, едва заметно касаюсь губами лба. Странный, контрастный жест, от которого девчонка наконец замирает.
И я достаточно хорошо разбираюсь в людях, чтобы понимать, что она сейчас чувствует. Хочется ей того или нет, я навсегда останусь самым ярким, запоминающимся и важным эпизодом в ее жизни.
Скальпель вонзается в ее едва-едва приподнятую ладонь, пресекая любые попытки коснуться меня. Это право нужно заслужить, дорогая, а ты пока что всего лишь мелкая букашка в моих руках.
Но ее крики – отдельный вид удовольствия. Быть может, искусства.
– Ты даже не представляешь, о чем просишь, дорогая.
Рейнард Гласс
09/2010
Can I do the right thing for the wrong reason?
Is it bad that I’m making friends with my demons, and
Living by a couple deadly sins
Just to make sure I finish what you began
The Fever 333 – Hellfire
В зале суда шумно. Заседание еще не началось, а присяжные уже вовсю переговариваются между собой: им не дает покоя сегодняшнее дело. Я не прислушиваюсь к их разговорам, ведь и так могу сказать, что преступник виновен, никакая болтовня для этого не нужна.
Я сижу неподалеку от адвоката со стороны обвинения – с нашей стороны – вместе с Амандой. Ее длинные волосы причесаны кое-как, глаза все такие же испуганные, но она неотрывно смотрит в одну точку: в другой конец зала, откуда на нее с ухмылкой глядит убийца. Губы невольно кривятся от отвращения. Не могу понять, что здесь не так – в воздухе будто бы повисли десятки невысказанных слов. Но что может сказать взрослый и откровенно ненормальный человек пятнадцатилетней девчонке? Ничего.
– Аманда, – холодно произношу я, касаясь ее плеча. Она вздрагивает, но даже не поднимает на меня взгляд: продолжает смотреть на убийцу, нервно перебирая пальцами по длинным рукавам толстовки. – Аманда! Прекрати. Найди себе какое-нибудь другое занятие, пожалуйста.
Терпеть не могу людей психически нестабильных. Видел их в жизни достаточно – от собственной бабушки, что едва не погубила отца шизофреническим бредом, до ненормального Лоуренса Роудса, который с особой жестокостью убил мою жену и почти прикончил дочь. Медицинская экспертиза признала его вменяемым, но кто в это поверит? Не может быть, чтобы поехавший психопат был в себе. Он болен.
Потому-то я с подозрением и недовольством смотрю на дочь: мне не внушают доверия ни ее испуганный, но заинтересованный взгляд, ни дрожащие руки, ни терапия длиной в несколько лет. Что из нее вырастет? Лучше бы Аманда погибла вместе с матерью в тот день, честно-то говоря. До сих пор не понимаю, как ей удалось выбраться из лап убийцы, если до этого он никого не оставлял в живых.
С ней что-то не так.
– Признаете ли вы свою вину, мистер Роудс? – Я прислушиваюсь к вопросам прокурора вполуха.
Заседание – сплошной фарс. У нас есть свидетель зверств этого чудовища, к чему формальности? Тот все равно не признается и станет все отрицать, лишь бы выбить возможность остаться на свободе.
– Мне льстит, что мои работы вызывают вопросы, но я все-таки предпочитаю, чтобы это были вопросы иного толка. – Лоуренс Роудс широко ухмыляется и напоминает скорее зверя, нежели человека. Выглядит расслабленным и довольным собой, словно его не пытаются упрятать за решетку, а то и вынести смертный приговор. – И да, я признаю свою вину. Никто другой не сумел бы создать ни одну из этих картин.
Прокурор явно собирается задать еще несколько вопросов, но не успевает. Убийца сильно разговорчив, и меня в очередной раз перекашивает от отвращения.
– Жаль, что с тобой так вышло, дорогая, – обращается Роудс напрямую к Аманде, смотрит на нее куда пристальнее, чем на прокурора, и улыбается. Кто бы мог подумать, что это можно делать настолько отвратительно. – Совершенство требует идеального результата, а ты живое свидетельство моих ошибок. Когда-нибудь я это исправлю, и твои глаза… Твои глаза, дорогая, мне уже не помешают.
– Ваша честь, я протестую, высказывания обвиняемого не относятся к делу и запугивают свидетеля, – возмущается адвокат.
– Принято. Мистер Роудс, оставьте подобные комментарии при себе.
Я скрещиваю руки на груди и хмурю брови. У меня уже нет сил наблюдать за этим человеком: меня раздражает его уверенность в себе, убежденность в правильности и допустимости собственных идей. Ненормальный зовет себя художником и считает адекватным вскрывать людей наживую, составляя из них то, что сам величает композициями или картинами.
Назвать так свои деяния может лишь поистине съехавший с катушек человек.
Когда я приехал на опознание жены, меня едва не вывернуло наизнанку. Грудная клетка оказалась вскрыта с хирургической точностью, на руках не хватало нескольких пальцев, а сердце было извлечено наружу и изувечено настолько, что отдаленно напоминало популярную в Азии паучью лилию. Ликорис. Цветок смерти.
Душевнобольные всегда и во всем ищут какой-то символизм.
Со стороны слышно, как дочь бормочет себе под нос, и я наконец обращаю на нее внимание: ее взгляд до сих пор устремлен на Лоуренса Роудса. Аманда, буквально сжавшись на скамье, смотрит на него большими серыми глазами и шевелит губами – слов разобрать я не могу, даже сидя неподалеку от нее, – и в этот момент выглядит неприятно похожей на настоящую сумасшедшую. Такую же душевнобольную, как и Роудс.
Боже, мне не хочется иметь ничего общего с таким ребенком.
