И вот монстр вновь приближается: у него карие и непривычно яркие глаза, под которыми залегли глубокие синяки, одежда и ладони испачканы в крови, он смотрит, словно наконец дорвавшийся до беззащитной добычи хищник. Я подмечаю родинку под глазом, запоминаю прическу – волосы темные, аккуратно уложенные и длинные. Длиннее, чем я привыкла видеть у мужчин. Он кажется таким знакомым. Разве мы не виделись раньше?
Стоит ему подойти хоть на шаг ближе, и меня стошнит от страха. Или от отвращения.
– Взгляни. – Монстр протягивает руку, а я инстинктивно отодвигаюсь подальше, но спустя мгновение упираюсь лопатками во влажную стену. – Мы почти закончили с правой стороной. Прекрасно, ты так не считаешь?
На раскрытой ладони лежат два окровавленных пальца: с такого расстояния прекрасно видны кости, сухожилия и кровь, и к горлу мгновенно подступает тошнота. Меня рвет прямо на этого жуткого человека.
Монстра. Монстра. Монстра.
– Ты отвратительна, дорогая. – Он брезгливо пинает меня носком ботинка. – Изволь держать все это при себе.
Мы заперты здесь уже целую вечность, и я не понимаю, чего хочет монстр на самом деле. Не понимаю, почему до сих пор слышу жуткие крики. Не понимаю, как мать держится.
Перед глазами вновь предстает жуткая картина филигранно отрезанных конечностей. Меня выворачивает наизнанку второй раз за несколько минут. Пусть монстр сделает укол – тот, от которого изнывает кожа и путаются мысли. Мне нужно отключиться. Прямо сейчас.
Из пересохшего горла вырывается приглушенный крик.
Я больше не плачу.
Лоуренс
05/2010
Don’t be afraid, just take my hand
Come follow me, I promise that I’ll take you there
Just you and me
Can’t even breathe
Can’t hear your scream
Kim Petras – Massacre
Моя новая картина выглядит замечательно. Глядя на идеально выстроенную композицию, на без единой ошибки очерченные края раны и дополнительно обработанные напильником, торчащие из раскрытой грудной клетки кости, я невольно улыбаюсь. Человеческое сердце – самый центр композиции – блестит в тусклом свете единственной лампы и раскрывается с точностью высеченными лепестками. Тонкие длинные пальцы, изогнутые, освежеванные, превращают орган в настоящую паучью лилию – прекрасный сам по себе ликорис.
Поодаль, в самом углу узкого прохода, раздаются хрипы и подвывания. О, я знаю, что это такое. Никогда не пытался откусить больший кусок пирога, чем способен проглотить, но эта девчонка стала катализатором при выборе жертвы. Я просто не мог не взять ее с собой.
Тогда казалось, что она сможет стать достойной частью картины. Каждый художник рано или поздно приходит к мысли, что холст стал маловат: хочется замахнуться на огромное полотно и ни в чем себя не ограничивать. И я не исключение.
Вот только девчонка до сих пор жива. Скулит в самом углу, поджав под себя ноги, смотрит дикими испуганными глазами и дергается, сдерживая рвотные позывы. Светлая блузка и длинная синяя юбка перепачканы в крови, на руках десятки следов от игл, а на спине – на спине красуются ровно четыре паучьи лилии, написанные моей рукой.
Я прикрываю глаза от удовольствия, вспоминая, как она реагировала на эти прикосновения: в охрипших пронзительных криках слышались не только боль и отчаяние, но и совсем другой звук – восторг, какого я никогда не слышал в воплях жертв. В широко открытых глазах смешались ужас, отвращение и любопытство. Зрачки то и дело сужались и расширялись, она дрожала от моего хриплого шепота, когда я говорил, насколько прекрасны ее крики.
Медленно, лениво приподнимая веки, перевожу на нее взгляд – и девчонка смотрит в ответ, словно не может иначе. Ее губы дрожат, она прижимается израненной спиной к высокой металлической полке, сверху донизу забитой инструментами, и старается не поворачиваться. Она готова заглянуть в мои глаза, которые проклинала сотню раз за прошедшие четыре дня, но не готова рассматривать шедевр, в который я превратил ее мать.
Зря.
Выражение глаз девчонки напоминает мое собственное: когда-то, много лет назад, я увидел его в зеркале и понял, что люди просто отвратительно уродливы. Неважно, как выглядят и чем занимаются: в них нет ни искры, ни красоты, ни изящества. Люди бывают прекрасны в один-единственный момент – перед смертью, когда в широко раскрытых от ужаса глазах пляшут искры, а последние крики разрывают тишину, когда тело из бесполезного мешка костей и плоти превращается в настоящий шедевр.
Понимает ли девчонка, что ей уготована та же участь? Из нее выйдет чудесный цветок. Она хватается исцарапанными руками за металлический каркас и пятится, стоит мне только подойти.
– Тебе некуда бежать, дорогая, – мрачно улыбаюсь я, а она вздрагивает.
– Монстр. – Бормотание настолько тихое, что едва могу расслышать.
Это слово она повторяет чаще прочих, в страхе открещиваясь ото всех попыток приобщить ее к искусству. А ведь ей здорово повезло оказаться моим первым – и последним – зрителем. Никому до нее не удавалось насладиться процессом моей работы, никто не видел наброски моих картин. И работа эта восхитительна в своей изящности, несмотря на то что девчонку несколько раз вывернуло наизнанку, когда я демонстрировал ей детали.
Она пока еще слаба, но на дне ее глаз виден потенциал. Желание сломать внешнюю оболочку, докопаться до сути и извратить ее личность посещает меня далеко не впервые за четыре дня. Разрушить навязанные обществом рамки, выпустить наружу ее тьму, позволить внутренним демонам поглотить то существо, каким она пытается быть.
Хочется изменить девчонку до неузнаваемости – создать прекрасного человека, смерть которого станет самым ярким и запоминающимся представлением. Она часто и испуганно дышит буквально в паре сантиметров от меня, старается сжаться в комок, будто думает, что так я перестану ее замечать.
Из-за своих глаз она даже кажется несколько красивой. Какое отвратительное чувство – его хочется задушить, едва оно зарождается.
– Не хочешь посмотреть поближе? – Я подхватываю пальцами длинные волосы и заставляю девчонку вновь поднять на меня взгляд. Слишком часто она отворачивается. – Сейчас у тебя еще есть возможность, дорогая. Боюсь, что единственная. Ты мой последний холст.
Несмело и осторожно, но она все-таки смотрит в сторону картины. Ей любопытно. Ее взгляд меняется, дрожь усиливается, и девчонка складывается пополам в рвотном позыве. Мне удается оттолкнуть ее в сторону раньше, чем под ногами расплывается уродливое пятно желчи и крови.
Какой же отвратительный холст. И какой интересный. Глаза, любопытство, странное метание между страхом и желанием приобщиться к прекрасному – только из-за этого мне хочется оставить ее себе.
Превратить в другую картину.
– Просто… – Она запинается, ловит ртом воздух, и ее тонкий голос ломается. Удивительно, что она еще в состоянии что-то говорить. – Просто хватит… Убей и меня тоже. Я… Я больше не хочу…
Девчонка не просит пощады и сразу же выбирает смерть. Я же предпочитаю называть это иначе: подарить другому смерть может каждый, я же дарю жертвам возможность измениться, своего рода минуту славы – главную роль в последнем и самом ярком представлении в жизни.
Свободу.
И я улыбаюсь, не обращая внимания на то, как девчонка неряшливо утирает рот рукавом. У нее просто отвратительные манеры. Но она все еще может стать великолепным цветком – единственной лилией, какую я выращу сам, а не извлеку из чужого сердца.
У каждого уважающего себя художника должна быть главная работа всей жизни, не так ли? Кажется, свою я уже нашел, нужно лишь столкнуть ее в пропасть и дождаться, когда выберется оттуда и придет ко мне сама.
