Но я знала, что это не так, и оттого сжала бедра еще плотнее. Я не пустое место. Я кисть.
– Не сдерживайся, – скомандовал он, стягивая вниз мои шелковые домашние шорты вместе с нижним бельем. А потом добавил пронзительным бархатистым шепотом: – Иначе сегодня ты не получишь больше ничего.
Позади раздался характерный звук молнии, и уже в следующее мгновение Мастер заполнил меня собой. Резко, глубоко и безо всякой подготовки. Да и зачем? Трусики и так были насквозь мокрые с того момента, как он потянул меня на себя за цепь. Я прогнулась в спине сильнее, кровь стекала по бедрам и наверняка пачкала мне ноги, а Мастеру – его начищенные до блеска ботинки. Тебе нравится моя кровь, Мастер?
Но спросить я не могла. Его пальцы вновь коснулись спины, скользнули по окровавленным ранам, и я закричала, не сдерживаясь ни на мгновение. Еще, еще, еще. Пожалуйста. Но он двигался в своем ритме – в идеальном ритме на четыре счета – и не собирался поддаваться. Черт. Но я даже вздохнуть не могла между криками.
И когда его пальцы наконец добрались до моих губ, я поняла, отчего мне так больно. Мастер бесцеремонно протолкнул их мне в рот, надавил на язык, и я с удовольствием облизала их. Обсосала каждый из его прекрасных длинных пальцев художника и почувствовала излишне соленый привкус собственной крови. Где ты, черт побери, достал соль в моей ванной?
Однако и этот вопрос так и не прозвучал. Движения Мастера стали чаще и сбивчивее, свободной рукой он с силой сжал мои бедра и склонился еще ниже, чтобы прихватить бьющуюся на шее жилу зубами. Перекуси ее, Мастер, и больше у тебя не будет такого непослушного инструмента. И он укусил, жестко и болезненно, до крови, а я запрокинула голову от удовольствия.
Еще.
Удовольствие, черт бы его побрал, закончилось слишком быстро. Мастер толкнулся пальцами глубже в рот, и меня едва не стошнило, но я сдержалась. Почувствовала, как взрывается миллионами искр удовольствия низ живота, и перед глазами проступила темная пелена. Последние движения Мастера в памяти смазались, остался лишь его шелестящий голос:
– Умница.
Похвала подстегнула меня прикусить его длинные пальцы, провести по ним языком и хрипло застонать. Кажется, я тогда сорвала голос. И все было бы хорошо, если бы не гребаная полицейская сирена за окном и стук в дверь. Страшно стало лишь на секунду, но меня отпустило, когда Мастер медленно и без малейшего страха в глазах развязал мне руки и кивнул на висящее рядом полотенце.
– Разберись со своим соседом, дорогая, иначе в следующий раз нам придется выбрать другое место, – ухмыльнулся он, застегивая брюки и поправляя идеально сидящий пиджак.
А вот я выглядела просто жутко: волосы в беспорядке, на лице кровь, на спине десятки свежих порезов, а запястья красные до жути. Еще и ошейник с болтающейся цепью. То еще зрелище. И все-таки я завернулась в полотенце и пошла открывать дверь.
Этот урод из соседней комнаты вызвал полицию, и мне, с искусанными в кровь губами и следами на запястьях, с укусами на шее, пришлось рассказывать офицеру, что мои сексуальные предпочтения не имеют ничего общего с домашним насилием.
Но очень много – с насилием обычным. Мастер никогда не спрашивает разрешения. Зачем? Свое лицо в такие моменты я вижу редко, но прекрасно знаю, что согласие на нем буквально написано. Согласие, желание, опьянение – все это прожигает меня изнутри и без стимуляторов вроде афродизиаков и алкоголя, стоит лишь заглянуть в жадные карие глаза Мастера. Такие отвратительные. Такие привлекательные.
Наверняка сосед ненавидит каждую ночь, что мы с Мастером проводим в моей комнате. На губах проступает довольная ухмылка. Отличный у нас вышел вечер все-таки.
Стоит поднять телефон чуть выше, и крепление на ошейнике блестит в тусклом свете. Цепочка осталась где-то около кровати. Сколько я его уже ношу? Два месяца? Три? И на это тоже согласилась сама – брыкалась лишь в первые несколько дней, пыталась сопротивляться, ругаться со своим тогда еще монстром. А потом он одним рывком потянул цепь на себя, заставляя меня упасть на колени, и посмотрел на меня сверху вниз. Тогда я окончательно поняла, что схожу с ума.
Что угодно, Мастер. Когда угодно. Где угодно.
Теперь кровь приливает не только к лицу. Тяжело выдыхая, я прикрываю глаза и стараюсь успокоиться. Не помогает даже холодная вода: я умываюсь, но облегчение не приходит. Воспоминания, возбуждение, мысли – они не дают мне покоя. Это влечение? Похоть? Восхищение? Любовь? Происходящее между нами и по сей день напоминает болезнь. Длительную, вялотекущую и извращенную по своей природе.
Я восхищаюсь им, но вместе с тем ненавижу. Нет. Я недовольно морщусь, понимая, что в очередной раз лгу самой себе: ненависть отошла на второй план в то же мгновение, когда я по собственной воле начала носить неудобные платья, разрешила наносить помаду на свои искалеченные губы, прекратила звать Мастера монстром и перестала думать, что могу прикончить его во сне. Но что тогда осталось на первом плане?
«Там осталась любовь, дорогая», – отвечает до тошноты знакомый голос в голове.
Я кривлю губы, будучи не в силах поверить в такие сильные чувства. Не у меня и не к нему. На первом плане остаются влечение, понимание и уважение. Да, именно так. Иначе просто быть не может. Мастер до неприличия красив, до дрожи в коленях властен, и рядом с ним невозможно не думать о чем-то, кроме него самого. Естественно, меня к нему тянет. Мастер – единственный, кто понимает меня и мои взгляды на мир. Единственный, кто понимал их с самого начала, и неудивительно, что я уважаю его хотя бы за это. Никакой любви здесь нет.
Вновь подняв взгляд на отражение в зеркале, я вздрагиваю от неожиданности.
– Любуешься своими метками, дорогая? – спрашивает Мастер.
В отражении отлично видно, как он возвышается у меня за спиной: синеватый свет выхватывает из темноты бледный подтянутый торс, широкие плечи и сильные руки. Хочется потянуться и коснуться его, но я лишь качаю головой.
– Шел бы обратно спать, Мастер, – криво усмехаюсь я в ответ и не решаюсь повернуться к нему. Мысли не дают покоя. – Мне через пару часов на занятия, я не выдержу, если ты решишь поставить мне пару новых.
Он смеется над попытками указывать ему и ладонью убирает спадающие на лицо темные волосы. Они кажутся все длиннее с каждым месяцем, словно ему и в голову не приходит их подстричь, но ему идет. С длинными волосами он чертовски сексуален.
– Выдержишь. – Мастер подцепляет ошейник пальцами и тянет на себя. Урод. – И будешь умолять меня продолжить. Но я не какое-нибудь ненасытное животное, чтобы так над тобой издеваться.
Наша беседа не имеет смысла. Прислонившись спиной к его груди, я гадаю, зачем он пришел и чего от меня хочет. Ничто не мешало Мастеру остаться в комнате, вальяжно развалившись на непозволительно узкой для нас двоих жестковатой кровати. Наверняка у него есть план. Или хотя бы цель.
Мастер никогда и ничего не делает, не поставив себе цели.
– Ты еще хуже, Мастер. – Обращение слетает с языка само по себе. Рефлекторно. Мне до жути нравится, как оно звучит. – Ты отвратительный самовлюбленный мудак.
– Тебе стоит поработать над своим лексиконом. – Он тянет за ошейник сильнее и наклоняется ближе к моей шее. Шепчет: – И прекратить врать. Кого ты пытаешься обмануть, дорогая? Твое отвращение ничем не отличается от той ненависти, которой ты пытаешься прикрываться. Напомнить тебе, как она называется?
Да знаю я, как она называется, мне просто не хочется в этом признаваться. Ни себе, ни ему. Плевать, если он, способный с легкостью считывать все мои мысли и эмоции, и так в курсе.
Никогда я ничего ему не скажу. Здесь нет и не может быть никакой любви, главное – почаще себе это повторять.
– Заткнись. – Я наконец разворачиваюсь к нему лицом и заглядываю в глаза. Зря. – Я и без тебя знаю, как это называется.
– Удиви меня.
