Когда Аманда вытягивает мою руку и широко расставляет пальцы, я вдруг слышу классическую музыку – она доносится из-за той самой двери. Зачем? Меня внутренне трясет от ужаса. Я вдруг понимаю, что за дверью играет девятая симфония Бетховена, будто это знание может хоть как-то помочь. Наверняка мозг просто пытается отвлечься. Аманда заносит над ладонью один из ножей со столика, а я очень хочу зажмуриться. Не получается.
Пронзительный крик заглушает собой и музыку, и голос Аманды. Боль застилает глаза, стирает границы подвальной комнаты и перебивает силу тех препаратов, которыми меня обкололи или опоили. Запах крови усиливается. Переводить взгляд направо не хочется: я и так прекрасно чувствую, что Аманда только что одним движением отсекла мне палец. Как же, мать его, больно. Она сумасшедшая. Хочется провалиться обратно во тьму – туда, где я не буду ничего чувствовать, где не буду ничего видеть.
«Да брось, Майк, неужели и правда хочешь ее позвать? Она ж не от мира сего». – Не знаю, почему вспоминаю слова лучшего друга именно сейчас. Смешно даже. Аманда-то и впрямь оказалась не от мира сего.
– Два. – На лице Аманды играет блаженство, когда я вновь слышу ее голос. Она заносит надо мной еще один инструмент – на этот раз с цепочкой. Прошу, пусть все это прекратится или окажется дурным сном, но боги не отвечают на мои молитвы.
Мышцы медленно приходят в движение, и вот я уже могу дергаться и даже двигать глазами, только уже слишком поздно. Мне хватает сил только на очередной вопль. Я не разбираю, что там говорит Аманда, зато отлично слышу музыку: она будто бы становится громче и накрывает собой весь подвал.
Пожалуйста, хватит. Пожалуйста. Пожалуйста! Я лишился уже четырех пальцев – указательных и безымянных на обеих руках. Почему, блядь, я не потерял сознание от болевого шока? Мир перед глазами расплывается и тонет в красноватой дымке. Это моя кровь или те похожие на пауков жуткие лилии?
Когда Аманда склоняется над моей грудной клеткой, я молюсь, чтобы вот сейчас зазвонил будильник, и я проснулся. Только будильник не звонит. Темные резиновые перчатки испачканы в крови, на плотной толстовке виднеются пятна, но Аманда выглядит такой спокойной и уверенной, словно издевается над людьми каждый день. Так, словно и убийство для нее ничего не значит.
Она и меня собирается убить. Это точно. Боже мой!
– Не переживай, Майкл. Ты запомнишь это на всю жизнь. Разве тебе никогда не хотелось стать частью чего-то грандиозного? Поверь мне, так тебя хотя бы запомнят – и ты станешь знаменитым, как и хотел. Я сделаю тебя частью настоящего представления.
Я хочу играть в рок-группе и срывать овации на концертах. Хотел. Сейчас-то понимаю, что моей мечте едва ли суждено сбыться.
Тонкой бледной рукой Аманда нажимает на скальпель с ненормальной для ее телосложения силой, и я едва не срываю голос от крика, захлебываясь слезами. Пусть все это наконец кончится. Пусть она остановится, или пусть творит что хочет, только позволит мне отключиться. Но Аманда лишь делает четыре поперечных, не самых глубоких надреза в районе сердца и поднимается с пола.
– А теперь отдохни. Ты еще не готов.
– Нет, – хриплю я. Пожалуйста! Прошу!
– Да, – улыбается Аманда. – К представлению надо подготовиться. Не переживай, ты не умрешь. Не сразу.
Она отходит на пару шагов в сторону и расстегивает толстовку. Я наконец понимаю, почему кофта казалась такой объемной, – под ней Аманда прятала платье. А теперь отбрасывает толстовку в сторону и стягивает ботинки, следом за ними – брюки. В длинном черном платье, украшенном пышными красными аксессуарами в районе декольте и в тяжелых туфлях, Аманда вдруг становится похожа на одну из лежащих рядом лилий.
Да что, черт возьми, происходит?! Ох, будто мне не плевать.
Дверь хлопает снова. Сквозь застилающую взгляд мутную пелену я вижу незнакомого мужчину – он явно старше нас с Амандой, темные волосы отбрасывают тень на лицо, не позволяя разглядеть глаза, а на губах играет слишком уж довольная улыбка. Хочется позвать на помощь, но все надежды тают раньше, чем я успеваю открыть рот. Тело пробивает очередная волна дрожи, когда этот человек сам распускает собранные в хвост волосы Аманды и не обращает ни малейшего внимания на меня – искалеченного, изуродованного, лежащего в луже собственной крови.
– Замечательно, – говорит мужчина. Шелестящий с хрипотцой голос сам по себе пугает, не говоря уже о тоне. Выходит, я обречен. – А теперь, дорогая, время уступить сцену настоящему Мастеру.
Я теряю сознание раньше, чем успеваю почувствовать на себе новые прикосновения.
Аманда
05/2016
Time to dig up your grave
Make it lower your voice
I told you not to play with the misfit toys
Pusha T – Misfit Toys
Сегодня в Калифорнийском университете искусств шумно: ребята с музыкального направления то и дело обсуждают, что один из студентов стал жертвой серийного убийцы. Подражателя, который, по слухам, продолжает дело погибшего в тюрьме Художника, почерком которого считалось превращение жертв в произведения искусства. Так говорил он сам на суде, на деле же у всех жертв были изуродованы грудные клетки: вскрыты и вместе с внутренними органами превращены в кошмарную цветочную композицию. Такая глупая болтовня, ну.
В коридоре буквально яблоку негде упасть, но я сижу на широком подоконнике первого этажа, подмяв под себя длинную юбку пышного платья, и рисую. На листе передо мной раскрывается бесконечная цветочная поляна, короткими штрихами я пытаюсь нарисовать даже ветер, но выходит из рук вон плохо.
Что ж, попробую в следующий раз. Когда я поднимаюсь с подоконника и отряхиваю платье, то улыбаюсь себе под нос. Мне ни капли не жаль, что Майкл Милли исчез, – в своей смерти он впервые стал красивым. Прекрасным. Мне ни капли не жаль, что человек, который изо дня в день избивал меня в школе, не запомнил меня и в конце концов превратился в прекрасный цветок. Даже такие люди заслуживают толику красоты.
И никому я не подражаю! Я кисть, которой Художник творит на холстах.
Аманда
06/2016
It’s time to pay your dues
I am a part of you
My will is absolute
Rockit Gaming – Glitchtrap
В моей комнате в кампусе темно: не горит свет, не пробиваются его отблески с улицы сквозь плотно задернутые шторы, только назойливый светодиод пожарной сигнализации мигает у входной двери. Высокий шкаф, изголовье кровати, висящий на крючке плащ и настольная лампа – все сейчас выглядит как множество искаженных в темноте силуэтов, едва различимых привыкшими к освещению глазами.
Я шагаю в сторону ванной, чуть не спотыкаюсь об оставленный на полу еще вчера этюдник и грязно ругаюсь сквозь зубы. Шепотом: мне вовсе не хочется разбудить дремлющего на кровати Мастера. Когда он получил право находиться ко мне так близко? Когда я перестала думать о том, чтобы во сне перерезать ему глотку и навсегда забыть об этом кошмаре? Я упустила этот момент и теперь не осознаю, когда из монстра Лоуренс окончательно превратился в Мастера.
Своего дела, искусства, моей жизни.
Да нет, осознаю. В то же мгновение, когда я добровольно нацепила на себя ошейник и с надеждой заглянула в его жуткие глаза. Похвали меня, Мастер. Люби меня, Мастер. Скажи, что я нужна тебе, Мастер. Что я важна, Мастер.
Включать свет не планирую даже в ванной. Освещаю небольшое помещение фонариком телефона и придирчиво рассматриваю себя в зеркале: серые глаза выделяются на лице ярким пятном, буквально сияют, а искусанные, кое-где покрытые корками засохшей крови губы изгибаются в ухмылке. Длинные серебристые волосы спадают на лицо, прикрывают темнеющие на шее и груди синяки, ссадины и порезы. Кое-где на коже белеют рубцы – не меньше нескольких десятков, я давно уже перестала считать.
