Кое-что она все-таки помогла мне понять: мир действительно бывает прекрасен, только вовсе не сам по себе. Как вспыхивают глаза животных перед смертью, вспыхивают и человеческие. Где-то там, на самом дне, таятся яркие и неугасающие никогда искры. Стоит только надавить как следует, подвести человека к этой грани, и из него получится чудесный холст. И если мать так мечтала о красоте этого мира, так хотела стать с ним одним целым, я подарю ей такую возможность.
Подарю букет самых прекрасных, удивительных лилий.
– Это же чудесно, дорогой!
Мать крепко сжимает мои ладони в своих и улыбается так ярко, будто читает мои мысли. Ты правда понимаешь, мама? Вряд ли ты хоть на секунду осознаешь, какую ерунду несешь в очередной раз.
– Я столько раз говорила тебе, что стоит лишь оглянуться вокруг. Мир красив сам по себе.
Мир отвратительно уродлив, и нужно приложить немало усилий, чтобы он стал хоть чуточку красивее. Достаточно взглянуть на Пайнхерст-Драйв, чтобы понять: так выглядит любая другая улица, в любой стране. А то и хуже. Везде живут свои Ричарды, напивающиеся до беспамятства и прижигающие руки сыновьям раскаленным металлом. Свои Офелии, готовые на все, лишь бы сделать вид, что они ничем не отличаются от окружающих. Что они правильные и честные. Такие же Гарри и Стивены, даже не подозревающие, что сделали не так.
И меня тошнит от них от всех.
– Ты обманула меня, мама. – Я мягко убираю упавшую ей на лицо прядь волос. – Настоящую красоту приходится создавать самому.
Всего несколько аккуратных, отточенных движений: выхватить нож из внутреннего кармана пиджака и по дуге опустить вниз, вонзить прямо в уродливый цветок на платье матери. Я улыбаюсь, а по ткани расползается темно-красное пятно. Мать вздрагивает, глаза ее расширяются от ужаса, и несколько мгновений она тупо хватает ртом воздух, не понимая, что происходит.
От сотрясающего подвал крика хочется поморщиться, но я держу лицо. Нет, мама, мы не будем играть по твоим правилам. Ни сегодня, ни завтра, никогда. Удивительно, как легко оказалось преодолеть этот барьер. В моей жизни было немало жестокости, и много раз я тренировался на кошках и собаках, но настоящая работа с человеческим телом не шла с этим ни в какое сравнение. Блеск в глазах матери теперь совсем другой. Почти правильный.
Почти.
Когда она отползает в сторону, впиваясь ногтями в земляной пол подвала, я медленно шагаю за ней. Опускаюсь рядом и пальцами беру мать за подбородок. Сколько страха, сколько немого восторга: наверняка она не верит, что я способен на такое. Разве ты не видишь, сколько сил вложила в мое воспитание? Разве не замечаешь, что я иду точно по той тропе, куда ты сама меня направила? Но вслух я не произношу ни слова.
– Что ты делаешь? – шепчет она. Голос ее дрожит от страха. – Дорогой, ты не…
– Тс. – Я прикладываю палец к ее губам, провожу ножом от подбородка до ключиц. – Ни слова больше, мама. Иначе ты снова все испортишь. Я хочу, чтобы ты кое-что поняла: каждый человек прекрасен по-своему, но только один раз. И я не знаю, смогу ли сделать хоть сколько-то прекрасной тебя. Предательство не красит человека, мама.
Может быть, она сумеет понять меня хотя бы сейчас. Неужели я о многом прошу? Толика понимания, принятия от родной матери, но та вновь меня разочаровывает: дергается, отталкивает меня в сторону и бросается к лестнице, неуклюже взлетает по ступенькам вверх, зажимая рану под правой грудью.
Но пути назад нет. На мгновение я опускаю взгляд на заляпанный кровью пиджак и отвратительные пятна на белых манжетах рубашки. Когда я закончу писать картину, придется разобраться не только с телом, но и с одеждой. К счастью, в укромном месте у меня припрятан далеко не один такой пиджак. Завтра я снова появлюсь на Пайнхерст-Драйв как ни в чем не бывало и поздороваюсь с миссис Харрис, зайду домой к отцу. Может быть, выражу сочувствие, если к тому моменту тело уже найдут.
Но до завтра нужно еще дожить.
В несколько широких шагов я догоняю мать. Хватаю за ворот платья и тащу обратно безо всякой осторожности. Когда-то она была человеком, но сегодня – всего лишь холст. И меня вовсе не трогает ее растрепанный вид, когда она валится на пол. Не трогают судорожные крики боли, когда я наступаю на ее ладонь носком ботинка – как глупо со стороны матери было тянуться за выпавшим из кармана в порыве схватки ножом.
Холст не должен сопротивляться художнику. Разве никто не объяснил ей правила?
– Не стоит, мама, – говорю я безо всякого выражения. Стягиваю лодыжки матери бечевкой, что торчала из ближайшей коробки. Холст на этюднике нужно чем-то закрепить. – Я ведь просил не портить ничего хотя бы сегодня.
– Ларри!
Как глупо звучит мое имя, когда срывается с ее сухих, потрескавшихся губ. А ведь все могло сложиться иначе. К счастью, мать никогда не задумывалась, что со мной происходит. Я существовал лишь тогда, когда она сама того желала. Но все это в прошлом. Веревка плотно стягивает еще и запястья. Все это в прошлом, и теперь мое имя зазвучит иначе.
Писать ножом на коже – вовсе не то же самое, что выводить идеальные линии на бумаге. Одна ошибка, и холст будет безвозвратно испорчен. Запоздало я понимаю, что пары веревок недостаточно: когда мать дергается под прикосновениями холодного металла, когда стонет и кричит в попытках воззвать к жалости. Но какая разница? Линия за линией я вывожу на ее теле лилии. Сколько ей нужно? Десять? Двенадцать? Шестнадцать? Домой мать всегда носила небольшие букеты по пять-семь цветов, но ведь она достойна большего. Я ухмыляюсь.
Число должно быть кратно четырем.
– Почему?.. – обессиленно шепчет мать. Слезы на ее щеках подсыхают.
– Ты разве не понимаешь? – улыбаюсь я. – Потому что иначе и быть не могло, мам.
Ее сдавленные рыдания и стоны на меня не действуют. Я работаю ножом с ловкостью и точностью заправского хирурга, раз за разом распускаю на бледной коже матери ее любимые цветы. Лилии – вечный символ смерти, но на этот раз они станут началом новой жизни. Моей собственной жизни. Той, где не будет места пустым и блеклым глазам отца, похожим на два пруда с мутной водой. Где не будет места предательству матери.
В моей новой жизни она станет чем-то особенным. Донельзя красивой картиной – первой работой, которую увидит мир. Тем досаднее видеть, как линии смещаются из-за ее рыданий и заунывных криков. Никто не услышит, потому что в паре ближайших домов сегодня никого нет. Мечтает ли мать, чтобы отец с братьями вернулись из торгового центра побыстрее? Чтобы повернули на половине пути и спасли ее?
Так не бывает, мам. И я едва не смеюсь вслух.
Когда терпеть попытки матери вырваться становится невозможно, я хмурюсь и, помедлив пару мгновений, вонзаю нож ей в горло. Лезвие входит глубоко, но рана эта настолько уродливая и не вписывается в композицию, что я тут же жалею о содеянном. Нужно было подготовиться чуть лучше, заранее позаботиться о том, чтобы мать и пальцем не могла пошевелить. Как и настоящие холсты, такие нужно как следует закрепить перед работой.
Впрочем, пальцами мать шевелила в последний раз. Я сосредоточенно вывожу на ее коже шестнадцать лилий, прежде чем подняться на ноги и как следует размять затекшие плечи. Топорная, уродливая работа, но она сделала мать хоть немного симпатичнее.
Впервые за двадцать один год я чувствую себя на своем месте. Живым. Свободным. Довольным. И никогда больше я не назову себя этим блеклым, отвратительным именем – Ларри. Оно мне не подходит.
Лоуренс
04/2018
I’m feeling so incomplete
So don’t even try to retreat
I’ll conquer and override
Your soul and my soul collide
DHeusta feat. Dawko – Darkest Desire
