Она шепчет эти слова мне прямо в губы и вовсе не шутит. Я вижу решимость в ее глазах и буквально чувствую желание. В ней не осталось ни капли страха, ни единого зерна неприязни к моему – нашему – творчеству. Она действительно понимает, и это сводит меня с ума.
– Уверена, что знаешь, о чем просишь? – Я вновь с усмешкой тяну за цепочку. У меня возникает чувство дежавю. – Однажды ты уже попросила, и только взгляни, к чему это привело.
– Какой же ты… – кривит губы девчонка, будучи не в силах подобрать слова. Но я и так догадываюсь, что она хочет сказать: ругаться у нее получается даже лучше, чем рисовать. Когда-нибудь я окончательно привью ей манеры. Когда-нибудь. – К черту.
Она глубоко и нетерпеливо целует меня. Сдержанность не ее сильная сторона. Но даже эти нетерпение и умение целоваться – результат моей с ней работы. И она, созданная практически с нуля, принадлежит мне вместе со своими восхитительными глазами.
Сегодня я натягиваю цепь куда сильнее и чаще обычного. Стоит девчонке дернуться не в ту сторону, и она попросту задохнется, но она умница и застывает в моих руках, позволяя целовать ее так глубоко и грубо, как мне хочется. Кусается в ответ, но этим меня давно не удивить. За ее понимание я готов простить такую мелочь, как короткое непослушание. Тем более что совсем скоро она получит свое наказание.
И ведь она ждет его. Ждет из-за меня.
– На колени, дорогая, и не ко мне, – ухмыляюсь я тихо, одним небрежным движением сталкиваю девчонку на пол. Серые глаза горят вовсе не огнем возмущения, а пламенем чистой покорности. На колени она становится мгновенно, словно только и ждала этого момента. – Вот и умница.
Послушание сразу после небольшого бунта даже завораживает, и я позволяю себе криво улыбнуться, прежде чем подняться с кресла и потянуться к шкафу. Несколько стеков сразу отодвигаю в сторону – сегодня девчонка заслужила кое-что получше, – свечи тоже не подходят, в итоге я вытягиваю с дальней полки несколько цепей с крюками и самую обыкновенную плетку. За понимание мой инструмент можно как следует наградить.
– Все-таки решил сломать меня, Мастер? – широко улыбается она, с готовностью стягивая футболку и обнажая десятки, если не сотни шрамов на бледной коже. Ей даже не нужно отдавать приказ. – Вывернуть наизнанку, как и обещал?
– Всему свое время, – хмыкаю я, прощупывая лишь недавно зажившие следы от подвешивания на спине. – Пока ты не готова, дорогая. Я хочу, чтобы ты стала шедевром, но ты сама сопротивляешься.
Она едва не подскакивает на ноги, я останавливаю ее одним коротким движением, с силой надавив на плечо.
– Сидеть.
С ее губ срывается шумный вдох, но она садится и демонстративно выпрямляет спину, догадываясь, что ее ждет. Ничего, о чем она не мечтала бы сама. Сколько ни отрицай, дорогая, ты создана моими руками и только для меня. И ты чувствуешь, чего я от тебя жду.
Девчонка не дергается, когда у нее над головой гремят цепи. Не дергается, когда я закрепляю их на держателях и когда касаюсь разгоряченной кожи холодным металлом крюка. Не дергается, даже когда я без жалости заново прокалываю места для крепления на спине. Инструмент выверен и лежит в руке идеально, как и положено.
Довольная улыбка уже не в первый раз за вечер трогает мои губы.
Первый стон удовольствия и боли девчонка пропускает, лишь когда пальцы ее ног уже едва касаются пола. Удержаться сама она теперь не сможет при всем желании, позиция просто идеальна. Очерчивая взглядом каждый изгиб ее пока что неидеального тела, я невольно облизываюсь и глубоко вздыхаю. Ни один лишний шрам не пересекает узор из паучьих лилий у нее на спине, ни один прокол для креплений его не касается, а еще девчонка чудесно дрожит.
До чего же просто было бы расстаться с ней прямо сейчас, рука сама дергается вперед, но в ладони у меня всего лишь плетка. Не скальпель, не нож и даже не заточенный стек. Опускать занавес слишком рано, наше с ней представление в самом разгаре, и я уверен: ей еще есть что показать.
– Мы репетируем, Мастер? – смеется она хрипло, словно прочитав мои мысли. – Для твоего любимого номера слишком мало боли.
– Мы только начали. Прояви хоть чуточку терпения, дорогая, ты не получишь все сразу.
– Но я хочу! – Девчонка капризничает и едва не смеется, несмотря на сочащиеся кровью раны и ее унизительное положение. И вместо того чтобы пугаться или кричать, лишь крепче сводит бедра. Ей нравится.
Умница.
Небрежно сорвав с шеи галстук, я перетягиваю ей рот и надежно закрепляю импровизированный кляп. Наверняка уголки ее губ тоже прожигает боль, но ведь именно этого она и ждет. И кто я такой, чтобы отказать ей? Полноправный хозяин своего уникального инструмента, и сегодня я в отличном настроении.
Она мычит и тянется руками к цепям, но я останавливаю ее: с ухмылкой качаю головой и по привычке перетягиваю запястья девчонки длинной цепью от ошейника. А ведь синяки на запястьях только-только сошли. Придется потерпеть, дорогая. И надеть браслеты на следующее наше представление.
– Молчание – золото, – выдыхаю я ей на ухо и, скинув пиджак на кресло, прижимаясь грудью к ее спине. Пятна крови не испортят черную рубашку.
Конечно же, она не соглашается, крутит головой, но долго ее сопротивление не продлится. Всего несколько мгновений, но я даю ей насладиться небольшим ощущением контроля. Представим, что ты можешь мне указывать, дорогая. Хмыкнув про себя, я с удовольствием провожу пальцами по ранам на плечах, размазывая кровь, и спустя мгновение слизываю ее. Знакомый сладковатый вкус колышет похороненные глубоко внутри воспоминания о нашей первой встрече. Как же девчонка изменилась за эти годы.
Сейчас она почти идеальна.
В штанах становится слишком уж тесно, но я, в отличие от девчонки, умею себя контролировать. И себя, и ее. Пока она прогибается в спине и дает мне все больше пространства для маневра, я издевательски-ласково провожу ладонью по ее обнаженному животу, одну за другой расстегиваю пуговицы на джинсах и стягиваю их вниз. Не верь ни единому движению, дорогая. Ни единому прикосновению.
Но она верит: податливо расслабляет бедра и разводит ноги в стороны, шумно выдыхает, когда пальцами я скольжу по клитору сквозь тонкую и насквозь мокрую ткань белья. О, ты ждешь похвалы, дорогая? Довольно ухмыльнувшись, свободной рукой достаю из кармана брюк два металлических зажима. Поднимаюсь ладонями к ее груди и закрепляю зажимы на затвердевших сосках. Вот теперь я верю твоим крикам, пусть и сквозь кляп. Теперь ты почти умница, дорогая. Почти.
Сегодня особенный день, но девчонка не услышит похвалы, пока я сам этого не захочу.
– А ты думала, я трахну тебя просто так? – усмехаюсь я полушепотом и беру отложенную в сторону плетку. – За плохое поведение нужно платить, а ты далеко не хорошая девочка, дорогая.
Девчонка кивает, ее тело мелко подрагивает, но мы оба знаем, что сотрясает ее вовсе не от страха. От возбуждения. От желания. От затянувшегося ожидания похвалы. До чего же мой инструмент падок на простые слова благодарности, они сводят ее с ума ничуть не хуже плотных зажимов на сосках и двух крюков в районе лопаток.
Напряжение в паху отдает неприятной болью, но плетка лежит в ладони как влитая. Кожаные ремешки опускаются на покрасневшую от натяжения кожу один раз – выбивают из девчонки сдавленный стон; затем второй – срывают приглушенный крик; третий – заставляют ее изгибаться и вертеться, постанывая от боли; четвертый – вынуждают ее содрогнуться от удовольствия. Неужели ты не можешь потерпеть хотя бы пять минут, дорогая? Но она все-таки выбрала идеальное время. Четвертый удар – идеальный для первого оргазма.
Сквозь кляп не разобрать ни слова, но я уверен, что девчонка пытается умолять: «Не останавливайся, Мастер, прошу». Мастер редко останавливается, когда у него в руках подходящий инструмент, и я не исключение.
– Не смей дергаться, дорогая, – произношу я холодно, и она замирает. – И не смей кончать, пока не получишь разрешение.
