Однако Энди со временем обнаруживает, что не одна такая: есть небольшие группы и сообщества людей, принявших как данность, что современная наука и медицина могут объяснить отнюдь не все. Поэтому они в итоге смирились со своей неспособностью просто выздороветь или жить дальше как ни в чем не бывало.
Сообщества выживших.
И хотя Максу не нравится, что на электронную почту Энди сыплются горы писем и что она вздумала встречаться с совершенно незнакомыми людьми, через год после случившегося она продает машину и квартиру и вместе с Максом – они уже живут как семья – уезжает из Вирджинии на его белом «Гранд Чероки».
Стоит им покинуть город, как байки об Энди, вернее о ней и Максе, начинают существовать отдельно от героев; впрочем, она чего-то подобного ожидала. Истории распространились быстрее сорняков, отрастили новые ветви, укоренились в сознании местных жителей, словно раскидистый дуб или те же фигуры Лихтенберга. Поговаривают, что на том месте, куда ударила молния, теперь выжженная земля, а в бывшей квартире Энди вечно сбоят часы и телевидение. Появился даже этакий обряд посвящения: на каждый Хэллоуин школьники наряжаются симпатичными учителями, в которых якобы попал разряд. Обрызгивают лаком волосы, чтобы торчали во все стороны, как у безумных ученых, а одежду подкрашивают черным и рвут в нужных местах. Ходят слухи, что Энди и Макс пустились во все тяжкие, как Бонни и Клайд, или примкнули к какой-то секте, а то и основали свою собственную.
Именно поэтому Джойс Мадрас несказанно удивляется, когда через семь лет ей звонит Энди.
* * *
Звонок раздается как гром среди ясного неба: номер незнакомый, да и Джойс после переезда подруги успела сменить сим-карту.
И хотя голос за годы постарел и приобрел хрипотцу, Джойс моментально понимает, что это она, Энди.
Услышав давнюю подругу, которую привыкла считать веселой, жизнерадостной и бесстрашной, Джойс заплакала. Энди была душой компании, подпевала в баре новым песням, держа в одной руке только-только зажженную сигарету, а в другой – никогда не пустеющую бутылку пива. Еще тогда вокруг Энди светился ореол. Темные волосы небрежно уложены, макияж безупречен, на губах играет улыбка. Для детей Энди была любимой учительницей, для Джойс – лучшей подругой, и та, взяв трубку, ощутила сразу и радость, и горечь, и изумление, и боль.
Как будто призрак шепотом зовет тебя по имени.
У Джойс накопилось столько вопросов – целый миллион, но прежде всего она хочет извиниться, вымолить прощение. За то, что не проявляла мудрости и понимания, что плохо поддерживала, что не уговорила Энди принять помощь. Что столько лет назад сделала слишком мало – меньше, чем нужно было. Что не показала себя по-настоящему хорошей подругой.
Энди тоже хочется извиниться: за то, как внезапно уехала, за то, что затруднялась многое объяснить, за страх, что никто не поверит и не поймет.
Но даже сейчас, после стольких лет, Джойс чувствует, что Энди далеко не со всеми желает и может делиться. Кто знает, вдруг та позвонила старой подруге, только чтобы услышать родной голос, повспоминать былое? И они говорят обо всем и ни о чем, в основном о прошлом, однако Энди всячески увиливает от рассказа о том, как жила последние семь лет. В итоге Джойс сама спрашивает о Максе Конрое.
Энди сообщает, что ушла от него и расстались они плохо: настолько плохо, что Макс время от времени ей докучает. Еще она признаётся, что им с Джойс рискованно вот так напрямую общаться, но добавляет, что если не поговорит с ней, то окажется в еще большей опасности, – тогда-то Джойс и понимает, что звонит Энди как раз из-за Макса. По крайней мере, та хочет предупредить подругу, чтобы не теряла бдительности, держала ухо востро и смотрела в оба.
– Потому что он будет искать, Джо-Джо. И вот сейчас, когда я наконец-то ушла, он придет за мной.
Энди говорит, что сохранять этот телефонный номер бессмысленно: завтра она его сменит. Джойс порывается спросить, что, черт возьми, происходит и, главное, почему ей надо бояться Макса Конроя, но в трубке вдруг раздаются помехи, щелчки и треск.
Электрическое шипение так нарастает, так зловеще рвется из динамика, что Джойс едва не роняет мобильный.
«О господи! – думает она. – Как будто та сентябрьская история повторяется…»
Молния…
Молния…
Несмотря на странные помехи, Джойс зовет Энди, кричит, умоляет, но внятного ответа не слышит, не может разобрать последние слова – или предостережения? – подруги… Зато улавливает или воображает на том конце провода чей-то другой голос, слабый, далекий и испуганный.
Голос… Такой же перепуганный, как и сама Джойс.
И хотя Джойс Мадрас никогда не узнает, что случилось на самом деле, и не пообщается больше с Энди Эллис, она готова поклясться, что тот второй, призрачный голос принадлежал ребенку, который все звал и звал, и звал:
– Мама!.. Мама!.. Мама!..
Плачет маленькая девочка.
А потом в трубке воцаряется мертвая тишина.
Часть первая
Облака
Глава 1
АХО, АРИЗОНА
Еще до восхода, когда на пустынном небе только-только забрезжил огонек рассвета, Энди отправилась в путь: за день ей предстояло преодолеть три сотни миль до Тусона. Теперь же она сидит в машине на дороге к старой шахте «Фелпс Додж» к востоку от Нью-Корнелии, глядя, как оставшаяся позади лента асфальта расплывается в послеполуденном мареве.
На небе ни облачка. Бескрайняя яркая голубизна.
Пустота.
Энди не всегда ездит в Тусон, иногда предпочитает Хила-Бенд. Туда и обратно выходит примерно девяносто миль – гораздо ближе, однако Хила-Бенд совсем маленький город, где невозможно затеряться в толпе и запутать следы: ты у всех на глазах. Ее друг Стивен время от времени мотается за покупками через южную границу, но даже спустя два года, что Энди прячется в Нью-Корнелии, такое путешествие кажется ей опасным. Однажды он обмолвился, что, наверное, их маленькое своевольное племя уже давно очутилось по другую сторону южной границы, но в Нью-Корнелии никто и не потрудился свериться с картой – уж точно не Белла и не остальные члены общины, прожившие здесь больше десяти лет. Впрочем, никакие правоохранители по их душу и не приезжали. В этих краях солнце, горы и голая равнина так размывали горизонт, что все четкие линии – и тем более границы – исчезали.
Здесь, на самом краю Аризоны, где внимание притягивают горы Литтл-Ахо, национальный памятник Орган-Пайп-Кактус и индейская резервация Тохоно-О’одам, раскинулась пустыня Сонора – прекрасное место, чтобы спрятаться, потому что туда обычно никто не заглядывает.
Жители Нью-Корнелии почти перестали ездить в Тусон или Хила-Бенд; большинство не отваживается даже на куда менее долгое путешествие в резервацию или в Ахо. И неспроста: у индейцев магазинчиков почти нет, в лучшем случае – пыльное, едва держащееся на плаву казино возле заправки и дорожного указателя. В Ахо дела обстояли не сильно лучше: всех зданий – от силы два захудалых «Серкл Кей» и один большой продовольственный – «Олсенз Маркет». Есть еще бывшие служебные дома работников шахты, выкупленные переселенцами, сбегающими на зиму в теплые края, и пенсионерами, покидающими Калифорнию из-за высоких цен и налогов. Но некоторые члены общины даже в столь малолюдные места наведываться не желают, а потому приплачивают Энди, чтобы ездила в город за вещами, которые больше нигде не купишь и не закажешь. Этих денег ей хватает, чтобы жить в Нью-Корнелии и понемногу откладывать на черный день.
Как ни странно, в Ахо стекаются туристы, творческие люди, которых притягивает дикая, суровая красота и уникальная история пустыни. На руинах старой школы возвели местную достопримечательность – отель с конференц-залом. Осматривают и заброшенный медный карьер, благодаря которому город когда-то появился.
Коренные народы сотни лет добывали в окружающих Ахо низкогорьях гематит, а потом туда явились конкистадоры. Медь начали переправлять через пустыню на запряженных быками повозках, грузить в Сан-Диего на пароходы и перевозить аж в Уэльс. Месторождения разрабатывались всевозможными способами почти беспрерывно – с переменным успехом и целыми десятилетиями, поэтому в карьере до сих пор видны страшные следы бесчисленных раскопок, разбитых надежд и мечтаний. Теперь от них остались лишь дороги в никуда, обломки камней и ржавеющие кирки.
