Место каждого. Лето комиссара Ричарди - де Джованни Маурицио

Это чудесно – дарить жизнь. Чувствуешь себя богом. И когда отнимаешь жизнь, тоже чувствуешь себя богом».

Приказав Камарде и Чезарано не впускать никого в ворота и не выпускать из них никого, Ричарди и Майоне вслед за крошечным привратником пошли во двор. Кроме маленького роста, писклявого голоса и огромного носа у него была еще и смешная походка: короткие пружинящие шаги. Он как будто подскакивал, но сразу прерывал прыжок. Широкая униформа колыхалась у него на спине, а шляпа каждую секунду сползала набок, и привратник возвращал ее на место обеими руками, причем из слишком длинных рукавов.

Сначала двор показался Ричарди не таким большим, как дворы других особняков знати, которые ему случалось видеть. Потом комиссар понял, что двор стал меньше из-за большой клумбы с гортензиями, разбитой в центре. Шарра заметил, что полицейские рассматривают цветы, и, не замедляя шага, сказал:

– Цветы, да? Сын герцога помешался на них. То есть я хочу сказать, они нравятся молодому синьору, и он любит, чтобы цветы были здесь круглый год.

Ричарди посмотрел вокруг, решив, что позже подробно исследует место преступления, и заметил в углах двора четыре большие колонны, которые при необходимости могли дать тень и укрытие, например, страдающему от жары поставщику. А могли – и убийце.

С другой стороны двора в дом вела широкая парадная лестница для тех, кто входил через ворота. А справа, сразу за входом, располагался узкий проем без двери, рядом с которым стояли стул и маленький столик. Майоне повернулся к привратнику и спросил:

– Это здесь вы сидите, когда дежурите?

– Разумеется, здесь, бригадир! Когда ворота открыты, я все время нахожусь здесь.

К подножию лестницы подходили две женщины. Одна из них была настоящая великанша – рослая и ширококостная, в голубом халате и белом фартуке, волосы собраны в пучок на затылке. Лицо у нее было бледное, на шее – красное пятно. Она заламывала руки – было видно, что несчастье глубоко ее потрясло. Вторая была моложе, худая и угловатая, в черной блузе, какие надевают для работы судомойки. Она всхлипывала и постоянно вытирала глаза грязным носовым платком.

– Это синьора Кончетта, экономка, – представил Шарра великаншу, указывая на нее болтающимся концом рукава, – а это моя жена Мариучча, она работает здесь служанкой.

Майоне снял перед женщинами шляпу и произнес:

– Я бригадир Майоне из управления полиции. А это комиссар Ричарди, который командует нашим отрядом. Вас, синьора, зовут Кончетта, а как ваша фамилия?

Великанша ответила полушепотом: в герцогском особняке ее приучили разговаривать тихо, и, как бы ни велико было ее волнение, она не могла говорить иначе.

– Сиво Кончетта, к вашим услугам. Как вам уже сказал Пеппино, я здесь экономка. Госпожа герцогиня… в общем, это я ее обнаружила и увидела, что случилось. Какое несчастье!

От слов экономки у служанки начался новый приступ плача. Муж взял ее за плечо, словно хотел поддержать. Ричарди вмешался в разговор:

– Оставайтесь все трое в нашем распоряжении. Я вам советую ни по какой причине не уходить далеко от особняка. Кстати, из него есть какие-нибудь выходы, кроме ворот? Служебные двери, подвалы – в общем, любой другой проход?

– Нет, нет, комиссар, никакого другого выхода. Человек либо проходит через ворота, либо остается в доме. Можно, конечно, выпрыгнуть в окно, но от самого низкого из них до земли шесть метров.

Ричарди поднял взгляд, посмотрел на лестницу, еле слышно вздохнул и сказал:

– Идем наверх. Синьора Сиво, покажите нам то, что вы обнаружили.

«Живая изгородь из жасмина летом – настоящее чудо. Дело не только в запахе, хотя нежный легкий аромат остается у тебя в носу еще целый час после того, как ты уходишь от жасминов. Дело в ее цвете, густом зеленом фоне с белыми остроконечными крапинками. Мне нравится, что изгородь плотная, мне нравится, что она загораживает от глаз террасу. Благодаря ей люди снаружи, даже с колокольни соседней церкви, видят здесь зелень и цветы. Люди могут думать, что это красивое место, где нет боли. И не знать, что на самом деле это место полно смерти».

Над первым маршем ступеней лестница справа была перегорожена решеткой, закрывавшей доступ на «благородный» этаж дома. За этой преградой была видна широко распахнутая дверь. Сама решетка была приоткрыта, с одной из створок свисала толстая цепь с закрытым замком на конце.

Слева лестница поднималась выше. Ричарди спросил:

– Куда ведет эта лестница? Что там наверху?

Экономка прошептала в ответ:

– Сначала наши комнаты – моя и привратника со служанкой и их четырьмя маленькими детьми. Над ними комнаты молодого синьора, сына герцога.

– А кто живет на этом этаже?

– Только герцог и герцогиня. Герцог не встает с постели: он очень болен. Его комната – в глубине дома, с другой стороны. А комната герцогини с этой стороны.

На лестничной площадке, несмотря на тень, было очень жарко. Колокола наконец перестали звонить, и тишину нарушал только голос женщины, поющей где-то вдали. Ричарди спросил:

– Где вы обнаружили труп?

При слове «труп» жена Шарры громче всхлипнула в платок. Ее муж держал руку на плече жены, шляпа соскользнула ему на лоб и съехала набок. Экономка ответила:

– Здесь, в самой первой комнате – на самом деле это не комната, а прихожая. На кушетке.

– Вы до чего-нибудь дотрагивались? Там все осталось, как было?

Женщина наморщила лоб, стараясь вспомнить.

– Нет, мне кажется, что нет. Я окликнула герцогиню и позвала ее, потом позвала Мариуччу, а Мариучча позвала Пеппино. Мы пытались разбудить герцогиню, а потом увидели… и убедились, что… В общем, входите, и вы сами увидите то, что видели мы.

Ричарди бросил взгляд в сторону приоткрытой двери. Одно дело увидеть призрака умершего вторым зрением случайно, когда идешь по улице или мимо места, где произошел несчастный случай, и совсем другое – самому идти искать призрака. Тут приходится по собственному желанию взвалить на себя груз боли, позволить, чтобы последняя ужасная дрожь уходящей жизни поплыла тебе навстречу, как кровавое облако, и прошла сквозь тебя.

Комиссар кивнул бригадиру. Майоне привык к процедуре, которую Ричарди применял при работе. Она всегда была одинакова. Комиссар входил один туда, где совершилось преступление, оставался несколько минут, а потом выходил – вот и все. Сам Майоне должен был только оставаться у двери и никого не впускать.

Он никогда не испытывал желания вместе с комиссаром первым войти на место преступления, и не сделал бы этого ни за что на свете. Бригадир Майоне, высокий крупный мужчина, который ничего не боялся и любил своего начальника, никогда не осмелился бы на такое. И этим все сказано.

Маттео Муссо, герцог ди Кампарино, лежал в дальнем конце коридора на кровати, в которой, несомненно, скоро должен был умереть, и слушал тишину, которую нарушало только его хриплое дыхание. Слишком тихо для воскресенья, это ненормально. Из-за закрытых ставней должны были бы долетать смех детей, играющих на площади, голоса кумушек, которые сплетничают, выходя из церкви после мессы, крики продавцов «забавы» – смеси орехов, фундука и семян люпина, которую ставят на стол после завтрака.

Короче говоря, он должен был слышать шум жизни – той жизни, которая уходила из него. А вместо звуков – эта тишина.

И разумеется, он был один. Но к одиночеству он привык. К нему никто не приходил, кроме медсестры, которая два раза в день делала ему бесполезные уколы. Как будто смерть можно остановить, а не всего лишь немного замедлить ее приближение.

Какая тишина! – подумал Маттео. Это тишина смерти. Может быть, смерть вошла в этот дом раньше срока. Может быть, она вошла в другую дверь – в ту, где ее никто не ждал.

Продолжая хрипеть, старый герцог бесстыдно улыбнулся.

6

За дверью комиссар увидел настоящую комнату, хотя экономка и назвала ее прихожей. Здесь царил полумрак: ставни на окнах были закрыты, словно кто-то хотел, чтобы хозяйке дома лучше спалось. Но та, чья фигура была смутно видна на диване, не спала.