– Ты же знаешь, как все было, – неопределенно сказал я. – Хотелось надеяться, что всему есть объяснения. Я сдерживал эмоции. Мне не хотелось в это верить. Ты не совершала никаких ошибок, если ты это имеешь в виду.
Разумеется, это была неправда, и она это знала.
– Мне не следовало передавать документы в рукописном виде. Я знала, что эти идиоты оставят их в досье. Они обещали…
– Здесь не найдется что-нибудь выпить? – спросил я.
Теперь, когда все открылось, мне было легче воспринимать правду. Легче, чем постоянно ее бояться. Вероятно, страх намного хуже действительности, как надежда в целом лучше, чем ее осуществление.
– Возможно. – Она принялась открывать ящики стола, пока не обнаружила почти полную бутылку водки. – Это подойдет?
– Сгодится все что угодно, – сказал я, беря с полки чайную чашку и наливая водку.
– Тебе нужно меньше пить, – сказала она безразличным тоном.
– С твоими сюрпризами это не так просто сделать.
Я залпом опустошил чашку и налил еще.
Она едва заметно улыбнулась.
– Мне не хотелось, чтобы все кончилось именно так.
– Похоже на фразу из голливудского фильма, – заметил я.
– Ты слишком близко принимаешь все к сердцу.
– Все не так, как хотелось бы.
– Я всегда ставила условие: с тобой ничего не должно случиться. После Гдыни во время всех твоих командировок тебе обеспечивалась полная безопасность.
– Значит, всякий раз ты меня предавала.
То, что она заботилась о моей безопасности, было для меня унизительно.
– Тебя отпустят. Сегодня же, сейчас, утром. Угроза Вернера тут роли не сыграла.
– Вернер?
– Он встретил меня после посадки самолета в Берлин-Тегеле. Угрожал пистолетом. Требовал, чтобы тебя освободили. Вернер так и остался школьником, – сказала она. – До сих пор играет в детские игры и верен школьной дружбе. Ты тоже был такой, когда я тебя впервые встретила.
– А я, вероятно, уже не такой, – заметил я.
– Я от этого ничего не выиграла. – Она приблизилась ко мне как бы для того, чтобы взглянуть на меня в последний раз. – Это ты ловко придумал, сказав, что поедешь первым. Я подумала, что вовремя успею прибыть сюда, чтобы взять Брамса Четвертого. Твоего драгоценного фон Мунте.
– Вместо него ты изловила меня.
– Да, дорогой, все было отлично сработано. Ну, а если я не пожелаю с тобой расстаться?
– Этого ты не сделаешь, – сказал я. – Тебе не нужно, чтобы я находился рядом. В советской же тюрьме я бы тебе только мешал самим фактом своего существования. К тому же муж-заключенный не будет соответствовать той социальной морали, какую ты проповедуешь. Или, не приведи Господь, исповедуешь?
– Ты прав.
– По меньшей мере ты не ищешь оправданий, – заметил я.
– Зачем? Ты все равно не поймешь. Ты не признаешь классовую систему и то, как она функционирует. А я во имя победы прогрессивной системы кое-что реально делаю.
– Объяснять ничего не нужно, – сказал я. – Пусть останется что-нибудь неразгаданное.
– Ты всегда останешься высокомерным простофилей, какого я встретила на вечеринке у Фредди Спрингфилда.
– Хотелось бы надеяться, что я чуть-чуть лучше того юнца, которого тебе удалось тогда одурачить.
– Тебе не о чем жалеть. Вернешься в Лондон и займешь место Дики Крайера. К концу года выставишь на улицу Брета Ранселера.
– В самом деле?
– Я сделала из тебя героя, – с горечью сказала она. – Ты заставил меня спасаться бегством, а ведь ни один человек не догадывался о том, кто я. До тех пор, пока ты не позвонил и не сообщил мне о существовании рукописных документов, я думала, что смогу продолжать работать долгие годы.
Я не отвечал. Еще несколько лет назад я должен был самому себе признаться, в чем состоит правда. А она была в том, что я был для Фионы козырным тузом. Кто бы мог поверить, что Бернард Сэмсон женится на иностранном агенте и не поймет этого? Когда она вышла за меня замуж, жизнь ее осложнилась, но оказалась в большей безопасности.
– Ты спас своего особо ценного агента. Обеспечил переправку Брамса Четвертого на ту сторону. Теперь все твои остальные агенты смогут с облегчением вздохнуть.
Я по-прежнему не отвечал. Возможно, она водила меня за нос. Я предпочитал помалкивать насчет Брамса, пока не будет полной уверенности в том, что супруги Мунте находятся в безопасности.
– Да, мой дорогой. – Ты – удачливый профессионал. Только в семейной жизни тебе не повезло. Теперь у тебя – ни дома, ни жены, ни детей.
Она явно злорадствовала. Я понимал, что она хочет вывести меня из равновесия. Точно так она разговаривала прежде, правда, поводы были другие. Таким же тоном она иногда критиковала Вернера, правильность моей речи, мое произношение, мои костюмы, моих бывших подружек.
– Могу я уехать сейчас?
– Майор Эрих Штиннес, который тебя арестовал, отвезет тебя на КПП «Чарли» в девять часов. Все формальности выполнены. Все у тебя будет хорошо.
Она улыбалась. Ей доставляло удовольствие демонстрировать мне, какая власть у нее, полковника КГБ. Ей тоже ничего не угрожало. Комитет государственной безопасности заботился о своих кадрах, это он делал всегда. Лишь остальной мир они готовы были смешать с дерьмом.
Я повернулся, чтобы уйти, но женщины не любят, чтобы все кончалось подобным образом. Они предпочитают усадить вас за стол, признести назидательную речь. Иногда пишут длиннейшее послание, чтобы последнее слово осталось за ними.
– Дети будут учиться в самой престижной московской школе. Все это я уже устроила. Вероятно, время от времени ты сможешь видеться с ними, но наверняка обещать я не могу.
– Разумеется, – поддакнул я.
– Я не могу отправлять их погостить в Англию, дорогой. Вряд ли ты их отпустишь обратно, так ведь?
– Конечно, – ответил я. – Так мне можно идти?
– Я погасила задолженность в банке и положила на твой счет шестьсот фунтов, чтобы расплатиться с няней. И еще сотню на оплату разных счетов. Перечень всех дел находится у менеджера банка, мистера Мура.
– Прекрасно.
– Генеральный, конечно же, тебя вызовет. Можешь ему сказать, что наша сторона не станет распространяться насчет моего бегства. Думаю, его это вполне устроит после всех скандалов, которые секретная служба имела на протяжении последнего года.
– Я ему все передам, – пообещал я.
– Тогда до свидания, дорогой. Поцелуешь меня на прощание?
– Нет, – отрезал я и открыл дверь.
На лестнице меня дожидался Ленин, державший в руках кожаную кепку. Он увидел у меня за спиной Фиону и не посмел улыбнуться в присутствии старшего по званию. Интересно, знал ли он, что Фиона моя жена. Она, по всей вероятности, будет работать не в Берлине. Бедняга Эрих Штиннес.
Когда мы спустились на первый этаж, я его обогнал. Эрих поспешил нагнать. А я уже шагал к выходу, чтобы поскорее выбраться из этого мерзкого заведения.
– Вам еще что-нибудь нужно? – спросил меня Ленин, подавая знак шоферу.
– Например? – поинтересовался я.
Я сидел в «вольво» черного цвета и смотрел на освещенные солнцем улицы. Сталиналлее за одну ночь превратилась в Карл-Марксаллее. К утру следующего дня все указатели заменили новыми. Александерплац, поворот налево на Унтерден-Линден, а затем снова налево к КПП «Чарли», он уже показался в самом конце Фридрихштрассе.
– Я переправлю вас через КПП, – сказал Штиннес.
Водитель подал сигнал. Пограничная полиция узнала машину, шлагбаумы пошли вверх, и мы без остановки миновали границу.
Американский солдат в стеклянной будке на западной стороне едва удостоил нас взглядом.
– Достаточно, – сказал я. – Здесь я возьму такси.
На самом же деле я уже заметил Вернера. Он сидел в машине, стоявшей на противоположной стороне улицы, в том самом месте, где мы всегда стояли, когда дожидались кого-либо у КПП «Чарли».
Наша машина развернулась и затормозила. Я вышел и глубоко вдохнул такой знакомый берлинский воздух. Хотелось броситься бежать в направлении канала и потом вдоль него – к площади Лютцовплац, а затем к бывшему отцовскому офису на Тауенциенштрассе. Я обычно открывал там его стол и брал плитку шоколада из служебного рациона. Я взбирался на гору щебня, что занимала половину улицы, и съезжал с нее на противоположной стороне в туче пыли. Торопливо пробирался через аккуратно прибранные развалины клиники, где с такой любовью были сложены – один к одному – щербатые кирпичи, уцелевшие куски обгоревшего дерева и чистые бутылочки. В магазине на углу я спрашивал у мистера Маузера, может ли Аксель выйти поиграть. Потом мы шли искать Вернера и, когда была охота, отправлялись купаться. Было это вот в такой же день…
