– Думаю, он говорит правду, – медленно проговорил я.
– Тебе не кажется, что он симулирует?
– Не думаю, что такое можно симулировать. Ты же видела его. По-твоему, он что, на пятьдесят выглядит?
– Как минимум на семьдесят пять, – согласилась Сара.
– А его рот! А его руки!
– Он так странно ковылял. Сперва я решила, что он в кандалах. Но нет, – сказала Сара.
– Любой из этих симптомов можно симулировать, конечно, – добавил я. – Но все вместе взятые, вот так? Да он и сам сказал – какой смысл ему лгать нам?
Сара покачала головой и прищурилась.
– Знаешь, в этом плане у меня есть несколько предположений, – ответила она. – Ему нужен пересуд. Ему нужно, чтобы ты вышел на свидетелей-экспертов по СИОЗС. На самом деле, ему хватает причин, чтобы лгать нам.
– Возможно, я доверчив, – произнес я. – Но как врач обычно я понимаю, что человек симулирует. А это… это выглядело абсолютно реальным.
– Ты в этом убежден?
– Не знаю, как насчет «убежден». Но до сегодняшнего дня я считал, что он мог заранее обдумывать это убийство. Что он мог спланировать его. Сейчас я в этом отнюдь не уверен. Я так не думаю.
Мы помолчали. Я не мог избавиться от мыслей о Винсе, сидящем где-то в недрах этой тюрьмы пред нашими глазами. В течение нескольких часов мы были с ним лицом к лицу, а сколько же преград – заборов, дверей, листов бронестекла – разделяет нас сейчас?
– Наверное, вопрос звучит достаточно просто, – продолжила Сара, глядя на пару ворон на высокой тюремной стене. – Он сумасшедший?
Она сделала паузу. Вороны взмыли со стены. В свете заходящего солнца они были похожи на обрывки черных воздушных шариков.
– Или он прикидывается сумасшедшим?
8
Что произошло
Вернувшись домой, я первым делом принялся за чтение протоколов суда над Винсом. Разумеется, кое-какое представление об этих материалах я уже получил. Сара изучала их уже несколько недель и время от времени звонила мне, чтобы зачитать какой-нибудь особенно яркий фрагмент вслух. «Ну разве это не дурдом? Сам-то ты эту хрень читаешь?» – говорила она. Я разделял ее изумление, но, разрываясь между работой в клинике и преподаванием, так и не удосужился прочитать все целиком.
Однако после встречи с Винсом пришлось это сделать. Как этот слабый, очевидно нездоровый человек мог защищать самого себя в суде? Что с ним происходило?
Я решил, что ответы скрыты где-нибудь в недрах этих протоколов. Выделил выходные, отправил детей к бабушке с дедушкой и засел в кабинете со стопкой бумаг толщиной с анатомический атлас.
В конечном итоге мне понадобилась неделя, чтобы прочитать все от корки до корки. Процесс продолжался четыре дня и вылился в несколько сот страниц протоколов судебных заседаний. В них было много трудных для понимания правовых тонкостей и процедурных вопросов. Но при всей этой юридической зауми мне быстро стало понятно, что это был неординарный судебный процесс.
Это была катастрофа. С самого начала, и даже раньше, прежде чем кто-либо из участников процесса вошел в зал суда округа Вашингтон.
Из газет я уже знал, что Винса экстрадировали в Вирджинию после разрешения путаницы с местом совершения убийства. В тот вечер Винс проехался с Долтонам по трем штатам: Северной Каролине, Теннесси и Вирджинии – и в признательных показаниях неоднократно называл местом убийства каждый из них. Никто не оспаривал, что в конечном итоге тело оказалось в округе Вашингтон штата Вирджиния. Но детективы так и не смогли достоверно определить, какая из версий Винса была корректной. На месте преступления был только труп. Ни отпечатков пальцев, ни пятен крови, ни следов борьбы.
Эшвиллский адвокат Стив Линдсей не имел права представлять интересы Винса в Вирджинии. Но из писем, которые предоставила нам Терри, я узнал, что он считал: Винсу нужно просить об оправдании на основании невменяемости, а суд в Вирджинии может иметь определенные плюсы. Местные присяжные не знают Винса Гилмера. Судебный процесс будет менее эмоциональным и получит не такую широкую огласку в СМИ. Кроме того, существовала вероятность, что там это преступление не сочтут заслуживающим смертной казни.
Не по этой ли причине Винс так и не смог вспомнить, где именно убил отца? Неизвестно. Но, возможно, к этому некоторым образом был причастен его адвокат. Опытный судебный юрист Линдсей разработал подробный план защиты по основанию невменяемости. Он хотел представить Винса раскаявшимся преступником, которого в ночь убийства подвел собственный мозг, и сразу же рекомендовал ему сдать его медицинскую лицензию. Винс понимал, что заявление о невменямости будет означать, что больше никогда не сможет заниматься врачебной деятельностью. По просьбе Линдсея Винса обследовал самый опытный в городе судебный психолог Тони Скиара. Как ни странно, я так и не обнаружил результаты этого обследования.
В Северной Каролине у Винса был хороший адвокат. Но, как я понял из протоколов предварительных судебных заседаний, после экстрадиции в Вирджинию ситуация с его защитой ухудшилась. Гилмер постоянно спорил со своими новыми адвокатами, мешая их работе.
За несколько недель до суда Уэйн Остин и Джошуа Камбоу, новые адвокаты Винса, разумно захотели привлечь экспертов для подтверждения его заявлений о синдроме отмены СОЗС. В судебном заседании эксперты могли бы убедить присяжных, что это реальный медицинский диагноз, подкрепив тем самым основания для ходатайства о признании подсудимого невменяемым.
Однако это потребовало бы времени, а к тому моменту Винс провел в заключении уже пятнадцать месяцев. Он с нетерпением ждал суда и был настолько уверен в своей победе, что решил отказаться от услуг Остина и Камбоу и защищать себя сам. Гилмер ходатайствовал о назначении экспертом в судебном заседании его самого, несмотря на отсутствие квалификации психолога, психиатра или нейробиолога.
На одном из предварительных судебных заседаний он сказал, что невиновен, но находится в одиночном заключении вот уже год и три месяца. Ему нужно всего лишь рассказать присяжным, что произошло, и они поймут, что он говорит правду. Все эти процессуальные проволочки стороны обвинения свидетельствуют о слабости их позиции.
«В общем, окружной прокурор хочет проиграть этот процесс как можно позже», – сказал Винс.
Уверенность Винса на этих предварительных судебных заседаниях выглядела нелепой. Жесткий перекрестный допрос, проведенный прокурором Николь Пирс, показал, что Винс никакой не эксперт, а всего лишь врач, который принимал СИОЗС. Юристом Винс тем более не был, и его решение уволить своих адвокатов (они все же присутствовали на суде и время от времени давали советы подсудимому) было настолько неправильным, что его пытался отговорить от этого даже судья Рэндалл К. Лоу.
«Вы знаете, что в понедельник предстанете перед присяжными, – сказал он. – От вас потребуется соблюдение правил о доказательствах и судебных процедур. Я советую вам еще раз подумать относительно представительства ваших интересов в суде. У вас компетентные адвокаты. Я настоятельно советую вам позволить им защищать вас и дать им достаточно времени, чтобы привлечь всех нужных экспертов».
Но Винс отказался, считая, что у него получится лучше. Как показывают протоколы суда, это было второе худшее решение в его жизни.
С точки зрения опытных вирджинских прокуроров Николь Пирс и Дэвида Годфри, все было ясно: Винс Гилмер – лживый и коварный социопат, замысливший и исполнивший убийство собственного отца, а потом попытавшийся замести следы.
В ходе четырехдневного процесса они представили мотив (неоплаченные счета за лечение Долтона на сумму 272 тысячи долларов), доказательства преднамеренности (веревки на переднем сиденье машины Винса, садовые ножницы в кузове, байдарка для вывоза тело в озеро) и показания экспертов, подтвердивших вменяемость подсудимого на момент совершения убийства.
Винс настаивал, что слышал голоса и был невменяем в момент совершения убийства из-за того, что временно прекратил прием СИОЗС. Он пускался в пространные сбивчивые монологи, задавал бессвязные вопросы свидетелям и бывал неразумно вспыльчив. Сторона обвинения постоянно прерывала его своими протестами. Гилмер задавал наводящие вопросы и путался в судебных процедурах. В итоге он потратил больше времени на извинения перед судьей, присяжными и даже обвинителями, чем на доказывание своей правоты. Это был фарс, над которым можно было бы посмеяться, не будь ставки столь высоки.
