– Кто звонил?
Вначале мне показалось, что я ослышался: в машинном отделении траулера, где я находился, работал двигатель.
– Так кто же звонил? – снова крикнул я через открытый люк.
– Шафик, – ответила Ханна, пожав плечами. – Он так назвался – просто Шафик. Сказал, что вы его знаете.
Еще бы не знать! Интересно, какая чертовщина последует за этим звонком. Шафик. Господи боже мой!
– Что ему нужно?
– Он хочет, чтобы вы перегнали судно.
– Когда?
– Он не знает.
– Откуда – из Франции, Испании, Италии, Кипра, Греции?
– Просто из Средиземного моря. Он сказал, что не может говорить подробнее.
– И куда я должен его доставить?
Ханна улыбнулась.
– Просто в Америку.
Я выключил двигатель. Полагалось проверять гидравлические насосы, чтобы какой-нибудь сукин сын не снизил давление на полтонны, желая скрыть неисправность клапана или бракованный шланг. Я дождался тишины и взглянул вверх на Ханну.
– Что за судно?
– Он не знает.
Она засмеялась. У нее был приятный смех, впрочем, с тех пор, как от меня ушла Софи, любой женский смех казался мне приятным.
– Сказать ему «нет»? – спросила Ханна.
– Скажи ему «да».
– Что?
– Скажи ему «да, да»!
На лице Ханны появилось выражение долготерпения, оно появлялось всякий раз, когда она пыталась уберечь меня от меня самого.
– Да?
– Да, йес, уи, йа, си [193]. Это же наша работа!
Во всяком случае, на вывеске моей фирмы значилось: «Северное море. Доставка, техническое обслуживание и испытание яхт. Единственный владелец – Пол Шэннен, Ньивпорт, Бельгия». Впрочем, в последние годы обслуживание и испытание оттеснили доставку судов.
– Но, Пол, вы же не знаете, когда, и как, и что, и где! Как я могу позволить вам совершить такую глупость?
– Когда он позвонит снова, скажи: я согласен.
Ханна издала характерный фламандский звук: что-то вроде горлового всхрапа. Я уже усвоил, что таким образом выражалось презрение делового человека к поступкам непрактичного простофили. Она перелистала свою записную книжку.
– Звонила еще женщина, назвалась Кэтлин Донован. Американка. Она хочет увидеться с вами. По голосу – симпатичная.
О господи, подумал я, ну что же это такое? Человеку стукнуло сорок, и его вдруг начинает преследовать прошлое. В памяти возникла страшная картина – окровавленная Ройзин на желтых камнях. Предательство, несчастье, любовь… О господи, если меня разыскивает сестра Ройзин, пусть она никогда меня не найдет.
– Скажи ей «нет»! – отрезал я.
– Но она говорит…
– Мне плевать, что она говорит. Я никогда не слышал о ней и не хочу ее видеть.
Что я мог объяснить Ханне – такой практичной, такой преданной своему толстяку полицейскому?
– И скажи Шафику – я хочу знать для чего.
– Хотите знать, для чего? – Ханна вопросительно посмотрела на меня. – Что «для чего»?
– Спроси его – для чего.
– Но…
– Просто спроси – для чего.
– Хорошо, спрошу. – Она повернулась и пошла по набережной. – Я думаю, у кошки глисты! – крикнула она напоследок.
– Дай ей таблетку.
– Это же ваша кошка!
– Пожалуйста, дай ей таблетку!
– Ладно! – Она сделала ручкой какому-то рыбаку, свистнувшему ей вслед. Потом помахала мне и скрылась из виду.
Я вернулся к своей работе: нужно было проверить траулер, предназначавшийся для продажи в Шотландию. Но мысли мои были заняты не траулером, не двигателем и не гидравлическими системами. Я думал: почему это в один и тот же день вдруг возникают и вновь начинают терзать тебя воспоминания о былых опасностях, о любви и предательстве… И если начистоту – не только терзают. Жизнь в последнее время была скучной, неинтересной, завтра то же, что вчера. И вдруг являются призраки прошлого и преобразуют ее, волнуя и возбуждая.
Четыре года я ждал, что наконец Шафик вспомнит обо мне и позовет обратно на когда-то хоженые темные дорожки. Четыре года.
И я готов вступить на этот путь.
– Четыре года прошло, Пол! Подумать только – четыре года!
Шафик утопал в мягких диванных подушках – худощавый, добродушный, беспечный, хитрый, совсем еще не старый. Он снял роскошный номер люкс в парижском отеле «Георг V», ему очень хотелось произвести на меня впечатление своим богатством. Шафик блаженствовал – он так любил Париж, Францию, и чем больше французы ненавидели арабов, тем больше Шафик восхищался галльским изысканным вкусом. Шафик – палестинец, живет в Ливии, работает у полковника Каддафи в Центре борьбы с империализмом, расизмом, отсталостью и фашизмом. Вначале я не мог поверить, что такая организация существует, но она действительно существовала, и Шафик числился в ее штате, и, несомненно, именно этим объяснялась его любовь к европейскому декадансу.
– Ну и что тебе нужно? – Я изображал некоторое недовольство.
– Я не помню, чтобы в Париже стояла такая жара! Слава богу, существуют кондиционеры. – Он, как всегда, говорил по-французски. – Попробуй, пожалуйста, пирожное, слойка умопомрачительная.
– Чего ты хочешь?
Вместо ответа, Шафик открыл маленькую, украшенную яркой эмалью коробочку с пастилками и положил одну под язык.
– Имей в виду, здесь я грек. У меня даже дипломатический паспорт, посмотри-ка.
На меня не произвел впечатления ни фальшивый паспорт, ни явное удовольствие, с которым Шафик его демонстрировал. Участие Шафика в борьбе с империализмом, расизмом, отсталостью и фашизмом выражалось в том, что он выступал в качестве связного между Ливией и террористическими группами, находившимися в данный момент в фаворе у полковника Каддафи. Вообще-то трудно представить себе Шафика в роли тайного агента – настолько он ребячлив, импульсивен и симпатичен, но, возможно, благодаря именно этим качествам он все еще жив: никому и в голову не придет, что такой веселый и открытый человек связан с отравленным источником политического зла.
– Чего ты все-таки хочешь от меня? – снова спросил я. Вероятно, я согласился бы на все его предложения, но после четырех лет забвения должен же я немного поупираться.
– Хочешь «Голуаз»? Вот, возьми, Пол. – Он протянул мне пачку сигарет.
– Я бросил курить. Что тебе нужно, Шафик? Какого черта ты от меня хочешь?
– Нужно доставить корабль в Америку, я уже говорил твоей секретарше. Она красивая?
– Как роза в утренней росе, как персик в цвету. Какое судно, Шафик? Откуда? Куда? Когда?
– Я точно не знаю.
– О, черт побери! Это великолепно, Шафик. – Я откинулся на спинку кресла. – Это твое судно?
– Нет, не мое. – Он прикурил сигарету и неопределенно помахал ею, будто показывая, что упомянутое судно принадлежит кому-то другому, не важно кому, какому-то незначительному лицу. – Как твоя личная жизнь?
– У меня больше нет личной жизни. Меня только что бросили ради какого-то паршивого аптекаря. Теперь у меня кошка. Чье это судно?
– Тебя бросила твоя подруга? – Шафик сразу проникся сочувствием ко мне.
– Чье это судно, Шафик?
– Оно принадлежит друзьям. – Он снова помахал сигаретой, давая понять, что совсем не важно, кому именно принадлежит судно. – Сколько времени тебе потребуется?
– Сколько времени – для чего?
– Чтобы доставить судно в Америку, разумеется.
– Это зависит от того, что за судно, каков маршрут и в какое время года нужно его доставить.
– Парусное судно, – сказал он, – и, полагаю, его нужно доставить быстро.
– Каких размеров судно?
– У него большой свинцовый киль. – Он довольно улыбнулся, по-видимому считая, что эта деталь снимает все мои вопросы.
– Какое водоизмещение? – не унимался я.
Он затянулся сигаретой и нахмурился:
– Я не знаю, какое у него водоизмещение, так что ты лучше назови мне – как это у вас называется? – ориентировочные сроки. Назови мне ориентировочные сроки доставки.
Я в изнеможении уперся взглядом в узорную лепнину потолка.
