Я поручил Герри и Лайму новую работу. Мы надули резиновую спасательную лодку, и Герри отправился на берег – я велел ему собрать несколько ведер песка. И этим песком я заполнил пустоты между монетами. Затем песок и золото выровняли, так что их поверхность стала зеркальным отражением первоначальной поверхности трюма, и я покрыл все это слоем стекловолокна и обрывками тряпок. Мне помогал Лайм, но даже в таком простом деле его хватило очень ненадолго.
– Это чертовски надоедает, – пожаловался он и скрылся в каюте.
Я сам закончил работу. Сперва я смешал смолу с дурно пахнущим затвердителем, затем покрыл этой смесью подготовленный заранее мат из стекловолокна. Закончив эту работу, я пошел в каюту – подождать, пока стекловолокно затвердеет и высохнет. Я лениво болтал с Лаймом и Герри, но мысли мои были о другом. Удивительно, как неумело готовилась эта операция. Как это так, располагая всеми ресурсами Ирака и палестинцев и при всей хитрости и опыте ИРА, выбрали такой примитивный способ доставки золота? И неужели двое неотесанных парней – это лучшее, что могла найти для охраны такого груза ИРА? И неужели «Корсар» был самым надежным средством транспорта, имевшимся в распоряжении Ирака?
– О чем вы думаете, мистер? – спросил Герри, швырнув окурок сигареты в воду.
– Думаю, что смола скоро просохнет, – ответил я.
С наступлением темноты я перемешал краску с отвердителем и нанес раствор на пол каюты. К полуночи краска затвердела, и золото оказалось надежно спрятано под фальшивым настилом. Новый свежевыкрашенный пол был не совсем нужного оттенка, но я застелил его ковром, и тот, кому взбредет в голову осматривать судно, ничего не заподозрит, решив, что в этом месте можно было и не стараться – все равно ничего не видно.
Закончив работу, я поднял якорь и, ориентируясь на огонь маяка, осторожно повел яхту между мелями у входа в гавань. Наконец, миновав опасные места, «Корсар», ставший еще более неповоротливым из-за дополнительного груза, вышел в открытое море. Нос корабля погрузился в волну, и Лайм тут же бросился к борту.
Я поднял паруса и выключил мотор. Так, во мраке ночи, началось мое рискованное предприятие.
Мы плыли по зимнему Средиземному морю с его серыми волнами, коварными ветрами и оживленным движением судов. Я старался держаться подальше от африканского побережья, избегая наиболее бойких трасс, где гигантские лайнеры спешат на восток и на запад, курсируя между Гибралтаром и Суэцким каналом. Хотя здесь движение было не таким бурным, мусора в воде было достаточно – главным образом, пластиковые бутыли и мешки. Один мой приятель уверял, что в Средиземном море, зная направление течений, можно прокладывать курс по названиям городов, читая надписи на пластиковых пакетах, приплывающих ото всех берегов.
Двое моих стражей, понимая, что круг их обязанностей требует постоянного бодрствования, установили свою вахтенную систему. В первый вечер после отплытия из Туниса Герри пытался спать в передней рубке, в то время как измученный морской болезнью Лайм валялся без сил в кокпите, с автоматом «узи» на коленях, и старался не показывать, в каком аховом состоянии находится.
– Если бы ты употреблял в пищу меньше жира, – сказал я ему, – тебе было бы лучше.
– Жаренная на сале пища полезна, – упрямо отвечал он. – Она хорошо влияет на желудок.
– На чем жаренная – на смазочном масле? – съязвил я. – И потом, тебе не мешало бы бросить курить.
– Ну вот еще! Что они понимают, эти чертовы доктора.
– Ты хочешь помереть молодым, Лайм?
– Вот мой дедушка дымил как паровоз и каждое утро ел жареное! Кровяной пудинг, поджаренный хлеб, бекон, яичницу, картофель, сосиски и всякое такое, что полагается, и все жаренное на свином сале. И прожил до семидесяти трех лет!
– Не такой уж преклонный возраст.
– Только не в нашем треклятом мире. – Лайм затянулся своей сигаретой и сильно закашлялся. Это вызвало у него новый приступ тошноты. Лайм отвернулся к борту, его автомат с лязгом упал на палубу.
– Надеюсь, автомат на предохранителе, – сказал я, когда он немного пришел в себя.
– Я ведь не какой-то чертов новичок, – простонал он с жалким выражением лица, затем поднял покрасневшие утомленные глаза на огромный треугольник грота над нами. – Я мог бы сейчас убить кого-нибудь за кусочек коврижки, – сказал он тоскливо. Воспоминание об этом ирландском лакомстве немедленно отправило его к борту, он швырнул свою сигарету и снова свесился через планшир.
– Хочешь, раз и навсегда вылечу тебя от морской болезни? – предложил я.
– Ради бога, как? – Он согнулся, закрывшись от ветра и прикуривая новую сигарету.
– Нужно взять бутылку жира из печени трески, бутылку виски и выпить сразу и то и другое. Тридцать шесть часов ты будешь испытывать страшные муки, но, клянусь тебе, морскую болезнь как рукой снимет.
– О боже мой… мать твою. – Он снова отвернулся к борту. Когда-то я предложил такой же рецепт Майклу Эрли, и тот тоже отверг это предложение. Мы с Майклом были тогда мальчишками. Я безжалостно погрузил его в маленькую шлюпку, а когда два часа спустя высадил на берег, он был похож на дохлого мокрого суслика. Думаю, Майкл мне этого так никогда и не простил.
Лайм плюхнулся обратно на рундук и стал смотреть, как я открываю люк машинного отделения и отсоединяю выхлопную трубу от глушителя. Мы шли под парусами, и двигатель был холодный и неподвижный. Затем я взял тридцатифутовый моток гибкой пластиковой трубки из ящика в кокпите и подсоединил ее к глушителю, закрепив соединение зажимным кольцом. Я протянул свободный конец трубки через переборку в машинное отделение и дальше – в шкафут [215] по правому борту. Лайм, только что оправившийся от своих мучений, нахмурившись, наблюдал, как кольца трубки заполнили люк машинного отделения и палубу кокпита.
– Что это вы делаете? – спросил он.
– Устраиваю продувку в трюме, чтобы побыстрее просохла смола, которой мы покрыли золото.
– Разумно, – одобрил он, будто понял, о чем я говорю, – очень разумно.
Я включил автоматическое управление судна, а затем спустился в каюту, открыл там лари, пропустил через них шланг и провел его в душевую, где имелся специальный насос, откачивающий воду из раковины душа. Через решетку в двери сюда поступал свежий воздух из каюты, и это несколько предохраняло от плесени на стенах кабины. Решетка как нельзя более подходила для моих целей. Я отрезал лишний кусок трубы, отнес в кокпит и выбросил за борт, внеся таким образом свою лепту в загрязнение Средиземного моря.
– Вот, – сказал я Лайму, – теперь все в порядке.
– Эта штука поможет проветрить судно? – спросил Лайм. – А то там внутри чертовски воняет.
– Это отвердитель, скоро пройдет.
– Воняет, как под мышкой у проститутки.
– Видно, ты водил не тех проституток, Лайм.
Он покривился – видимо, ему не понравились мои намеки, но затем оживился, вспомнив, какая награда ждет нас по окончании путешествия.
– Говорят, американские девушки очень хороши!
– Они чистюли! – сказал я ободряюще. – И любят, чтобы мужчины тоже были чистые. Они очень разборчивы в этом отношении.
– Я мылся, когда мы уезжали из дому! – обиделся Лайм.
– Ты будешь пользоваться огромным успехом у женщин, – заверил я его. – Особенно в Бостоне. Там очень любят героев ирландского движения. Ты будешь обер-церемониймейстером на параде в честь святого Патрика, и сам член Конгресса О'Шонесси снимется с тобой на фотографии. Это будет совсем не так, как в Дублине, обещаю тебе.
– Это будет замечательно, ей-богу. – Лайм, с лицом белым как полотно, смотрел, как я разворачиваю карту. – Где мы сейчас находимся, черт побери? – спросил он.
– Вот тут. – Я ткнул пальцем куда-то возле побережья Туниса.
Он осмотрел горизонт, пытаясь увидеть землю.
– Ни черта не видно.
– Сейчас берег в тумане, – пояснил я. В действительности мы были гораздо севернее, но Лайму было все равно. Я мог вести «Корсар» хоть черту в зубы, он ничего не заметил бы, так скверно ему было.
