Я убил людей, убил хладнокровно, заранее все продумав и спланировав, и сделал это из-за собственной корысти. Я убил их не для того, чтобы предотвратить массовые убийства невинных людей, что подразумевалось, когда иль-Хайауин расспрашивал меня об авиалайнерах и ракетах «земля – воздух». Я убил Лайма и Герри за пять миллионов долларов. Я действительно намеревался не допустить злодейства, задуманного иль-Хайауином, но в то же время я собирался похитить золотые монеты. Я задумал это сразу же, еще в Майами, когда впервые услышал об этом золоте. Задача состояла не в том, чтобы украсть золото, а в том, чтобы после этого выжить и суметь использовать эти деньги. Моя версия была проста: перегруженное судно, оказавшись в бурном море, было опрокинуто большой волной и затонуло. Все мои попытки спасти Лайма и Герри не увенчались успехом. Золото пошло ко дну вместе с судном. Я один сумел выплыть на спасательном плотике. Добравшись до берегов Америки, я несколько недель буду скрываться, а затем, когда ИРА разыщет меня, я изложу эту версию. Лайм и Герри, будь они живы, изобличили бы меня во лжи. Я должен был убить их, иначе, успокаивал себя я, они убили бы меня по завершении рейса. Или кто-то другой убил бы нас троих. Я убеждал себя: если трапезничаешь с дьяволом, нужна ложка с очень длинной ручкой, а Герри и Лайм должны были знать, за чей стол садятся. Я искал себе оправдания, но это было убийство, и оно тяготило мою совесть.
Это была дьявольски трудная часть пути. Я был один на борту, море было бурное, и я не решался покинуть кокпит. Временами я задремывал за штурвалом, а иногда и вовсе засыпал, когда мне казалось, что все спокойно, или когда усталость одолевала меня. Однажды ночью меня вдруг разбудил шум проходившего совсем рядом парохода, и, вскочив в испуге, я увидел огни большого судна, прошедшего в какой-нибудь сотне ярдов от меня.
На следующий день, воспользовавшись тем, что холодный ветер, дувший на юг с берегов Франции, несколько утих и «Корсар» держал курс под надежным управлением автомата, я, привязавшись к спасательному лееру [219], забрался под корму «Корсара» и, использовав банку белой краски, замазал прежнее название «Корсар» и наименование порта приписки во Франции – порт Вандр. Затем я взял все документы «Корсара», разорвал их на мелкие клочки и выбросил в воду.
На следующий день, когда второй слой краски совсем просох и прежнее название исчезло, я развернул заранее заготовленный трафарет. Осторожно балансируя при медленной качке перегруженного судна, я написал по свежей краске новое название. Итак, «Корсар» превратился в «Мятежную леди», а портом приписки стал Бостон, Массачусетс. Затем эпоксидной смолой я приклеил на борту судна пластину с названием фирмы-изготовителя «Мятежной леди» и, рискованно раскачиваясь на леере, налепил на нос судна массачусетские регистрационные номера, воспользовавшись для этого купленными мною в Ньивпорте стандартными клеющимися буквами и цифрами. Наконец, я заменил трехцветный французский флаг американским звездно-полосным флагом. Итак, «Корсар» перестал существовать, а его место заняло сорокачетырехфутовое судно «Мятежная леди», принадлежащее доктору О'Нейлу и направляющееся к себе домой.
Два дня спустя я доставил «Мятежную леди» в коммерческий док Барселоны. Весь день я был занят тем, что снимал паруса, мачты. Затем, когда оснастка [220] была надежно закреплена на палубе, яхту подняли краном из воды. Крановщик распахнул окошко своей кабины и что-то крикнул мне через завесу мелкого дождя. Я пожал плечами, показывая, что не понимаю, но бригадир перевел мне на французский:
– Он говорит, что судно весит как шестидесятифутовое.
– Я люблю тяжелые суда.
– И таких же женщин? – Он рассмеялся и повторил свою шутку на каталанском диалекте для крановщика, а тот с удивительным искусством опустил «Мятежную леди» в открытый контейнер.
Когда судно было надежно упаковано, я позаимствовал электрическую дрель и, пользуясь шаблоном, который захватил из Ньивпорта, нанес на поперечном брусе идентификационный номер корпуса «Мятежной леди» и, как требует закон Соединенных Штатов, повторил его внизу, в укромном месте, я выбрал для этого номера новый фальшивый настил. Затем, когда работа была закончена, я занайтовил [221] люки, подписал документы для транспортной компании, оплатил счета наличными и вышел из доков, чтобы поймать такси. Через день-другой «Мятежная леди» будет погружена на грузовое судно, а затем со всеми тайнами, спрятанными глубоко в темном трюме, ее повезут на запад, через зимнюю Атлантику к берегам Америки.
Я тоже направлялся в Америку, но только не через Атлантику. Страх перед иль-Хайауином вынуждал меня к осмотрительности, поэтому я поехал поездом в Ниццу, оттуда другим поездом – в Париж, а там уж на метро добрался до аэропорта. Оттуда снова позвонил в Брюссель, что-то соврал, а затем сел на самолет, направлявшийся в Сингапур. Я исчез, двигаясь на восток, но стремясь, как и крещенная заново «Мятежная леди», к себе домой, на родину.
Я переночевал в отеле при аэропорте Чанги возле Сингапура, потом жарким влажным утром, еще не придя в себя после недосыпания и длительных перелетов, двинулся на север – в Гонконг, где прождал два часа самолет на Сан-Франциско. И вот, с фальшивым американским паспортом, с багажом из выцветшей сумки и ярко-желтой непромокаемой куртки, я оказался наконец в Америке.
Рейс в Бостон откладывался, и я купил пачку газет. Иракцы по-прежнему отказывались уйти из Кувейта, хотя войска коалиции концентрировались в Саудовской Аравии. Саддам Хусейн все еще обещал дать своим противникам решающую битву. Он казался настолько уверенным в себе, что я даже усомнился – может быть, планы иль-Хайауина были не такими уж фантастическими. Может быть, по всему миру размещены диверсанты, готовые убивать, калечить и уничтожать во имя Аллаха, Саддама и Палестины. Я подумал о пятидесяти ракетах «Стингер» и о человеке с искалеченной рукой, который спрашивал – трудно ли сбить авиалайнер, и на какое-то мгновение мне стало страшновато. Потом я отбросил эти мысли. Какое бы злодейство ни затевал Ирак, диверсанты не станут действовать, пока не начнут стрелять в пустыне.
Самолет на Бостон должен был вылететь из Сан-Франциско в час тридцать дня, но лишь около шести вечера он взмыл над заливом и взял курс на восток, пролетев над Сьерра-Невадой, и значит, мы приземлились в аэропорту Логан только ранним утром. Шел снег, было значительно ниже нуля. Последний раз я спал где-то над западной частью Тихого океана, и разумнее было бы провести остаток ночи в отеле в Бостоне, но смена часовых поясов и сильное возбуждение все равно не дали бы мне заснуть. Единственное, чего я сейчас хотел, – это поскорее добраться до мыса Код. Я взял напрокат машину и поехал по заснеженным массачусетским дорогам домой.
Путь занял немногим больше двух часов. От усталости болела голова, но мысль о том, что впереди мой дом, наполняла меня лихорадочным ожиданием, и, подобно гонимому зверю, который спешит в свое убежище, я рвался туда, где был мой приют, безопасность и покой. Не исключено, что мое пристанище находится под наблюдением, но я не очень в это верил: ведь меня не было здесь уже семь лет, и Шафик и его приятели даже не знали о существовании дома. Когда я проехал канал мыса Код, тучи расступились и на небе среди алмазных звезд проглянул четко очерченный месяц. При лунном свете стали видны желтые ленты, привязанные к деревьям, и почтовые ящики на изгородях. Плакат на стене скобяного склада призывал Господа благословить наши войска. Радио, даже сейчас, в четыре часа утра, громогласно угрожало войной, затем исполнило «Господи, благослови Америку», и я почувствовал, как глаза наполнились слезами. Я очень давно не был дома, очень давно.
На небе еще сияли звезды, когда я свернул на дорогу, шедшую на восток, к океану. Я поднялся на поросший соснами песчаный холм, высившийся над болотом, и передо мной внезапно открылся вид на много миль вперед, казалось, каждая покрытая инеем травинка была острой иглой в зимнем воздухе. Вдали раскинулись воды Атлантики, черные с серебром, а поверхность залива блестела, как лист отполированного металла. Снег на соленых болотах лишь осел, и его белые полосы чередовались с черными тенями. Я остановил машину на вершине холма и, выключив радио и фары, сидел и смотрел на эту картину, в центре которой угольно-черный в пронзительном свете луны и молчаливый стоял, ожидая меня, мой дом. Этот дом и вращающиеся лучи маяка на мысе – единственные изменения в пейзаже с тех дней, как отцы-основатели впервые поднялись на этот холм, а может, и с более ранних времен, когда бродячие индейские племена собирали моллюсков на этой песчаной косе, глубоко вдававшейся в Атлантический океан.
