И я рассказал им свою злосчастную историю. И пока рассказывал, думал о том, какого дурака из меня сделала Кэтлин, и краснел, когда вспоминал о своих надеждах. Я-то думал, что Кэтлин могла заменить мне Ройзин, а она была лишь частью замысла Майкла Эрли, она помогла ему расправиться со мной. Господи, думал я, как же я промахнулся с этим мусорным адвокатом!
Между тем дни проходили за днями. Моя радость оттого, что удалось изменить характер допросов, сменилась полным отчаянием. Меня, правда, больше не подвергали пыткам, но я понял, что для ИРА самый легкий путь избавиться от возможных осложнений – это тайно убить меня, и я мог со дня на день ожидать пули в затылок. Не было никакой надежды открыть запертую дверь наверху. Дверь была из толстых досок, а я мог использовать только хлипкие ножки от койки, которые сломались бы при малейшем нажатии.
Итак, я просто ждал. Мой мозг онемел. Я пытался заниматься физическими упражнениями, но шансов остаться в живых было так мало, что я неизменно бросал эти попытки и уползал на свою койку под теплое одеяло. Я даже стал радоваться шумному вторжению моих похитителей, разговаривать с ними было лучше, чем смотреть в стенку каменного подвала или сидеть в полной темноте. Они разрешали мне во время допросов сидеть на койке, завернувшись в одеяло. Человек в маске, допрашивавший меня, однажды несколько часов подряд говорил со мной о Белфасте, о его улицах, об общих наших знакомых, и в этот момент я даже ощутил духовную связь с этим человеком, так как мы оба питали любовь к этому оклеветанному, замызганному, вечно поливаемому дождями городу.
А затем наступил день, вернее, какой-то длительный период, когда, проснувшись, я долго прислушивался к шуму моря, к шипению отопительного котла, но ко мне так никто и не пришел. В доме стояла какая-то странная тишина. Свет в подвале был выключен.
Я слез с койки и примостился на цементном полу. Было что-то не так. Я уже привык к звукам этого дома – скрипу открывающейся двери, шарканью ног, звяканью металла, отдаленному звуку спускаемой в туалете воды. Но теперь в доме царила мертвая тишина. Трепеща от волнения, я приблизился к лестнице и медленно поднялся наверх. Я был совершенно голый, и тело мое покрылось пупырышками от холода.
Наконец я добрался до верхней ступеньки и прислушался – ни звука! Я нащупал ручку двери, нажал – и, к моему изумлению, дверь легко отворилась.
В подвал хлынул поток мягкого света, слегка приглушенного шторами.
Я вышел из подвала и оказался в громадном, великолепно обставленном и устланном коврами холле. С потолка свисала бронзовая люстра, а слева от меня вела наверх лестница с балюстрадой. На одной стене висела написанная маслом картина с изображением баркентины, а на противоположной – портрет мужчины в мундире с высоким стоячим воротником. Стены были оклеены обоями в китайском стиле с изображением райских птичек среди пальмовых ветвей. Рядом с входной дверью было встроено табло указателя силы ветра, приводившегося в движение от установленного на крыше анемометра. Странно выглядела здесь куча ящиков и коробок, сваленных возле стиральной машины и сушилки, – все это, как я догадался, было вытащено из подвала, чтобы освободить помещение для моей тюрьмы.
Справа открытая дверь вела в просторную кухню, пол ее был выложен белой плиткой, а в углу урчал огромный холодильник. Медные сковороды висели на стальном стеллаже. Две использованные бумажные тарелки валялись на столе возле сосуда с остывшим кофе. Я вернулся обратно в холл, открыл наугад первую попавшуюся дверь и оказался в роскошно обставленной гостиной. Стены комнаты были увешаны изящными акварелями, стояли глубокие мягкие диваны и полированные столы из старого ценного дерева, на которых были разложены журналы и газеты. Нарушая общую картину, на мраморной полке камина была навалена куча пустых упаковок от гамбургеров – по-видимому, мои похитители иногда трапезничали в этой роскошной комнате. На закрытых ставнями окнах висели шторы из старой гобеленовой ткани, отделанной красным бархатом. Перед одним окном стояла на изящном штативе старинная медная подзорная труба. Я прошел по покрытому толстым ковром полу комнаты и распахнул деревянные ставни. Боже мой! Меня ослепили яркие лучи зимнего солнца, отражавшиеся от блестящей поверхности моря. Этот дом – такой обширный, богатый, роскошный – был построен на холме почти над самым морем. Небольшие волны утомленно выплескивались на пляж в каких-нибудь двадцати шагах от моего окна. Слева от меня был расположен плавательный бассейн, накрытый брезентовым тентом, прямо передо мной – выстланная досками площадка, окруженная балюстрадой, а справа – крытый причал для лодок и частный док. В доке стояла яхта, а в море виднелся красный буй под номером 9. Я догадывался, что нахожусь в одном из крупных поместий возле Хайяниспорта или Сентервилла, а может быть, дальше на запад – в одном из больших прибрежных домов Остервилла.
И тут у меня словно вышибло все мысли из головы – я разглядел название стоявшей в доке яхты.
Последний раз я видел это судно в Барселоне, оно было прочно закреплено в открытом контейнере. А перед тем в бурном зимнем море я совершил убийство в его каюте. И вот теперь оно здесь и кажется таким послушным и покорным под лучами яркого зимнего солнца.
Это была «Мятежная леди».
Я поднялся по лестнице и оказался в спальне. Там, судя по скомканным простыням, спал по крайней мере один из моих похитителей. Я распахнул дверцы встроенного платяного шкафа в поисках одежды. Клетчатые брюки, и брюки с вышитыми на них китами, извергающими фонтаны воды, и брюки на мотивы игры в гольф, и три пары брюк, украшенных ярко-зелеными трилистниками, и, наконец, в самой глубине шкафа я обнаружил пару простых джинсов, которые оказались мне впору. Я натянул на себя рубашку с изображением игрока в поло, белый свитер, служивший формой английского клуба игроков в крикет, и бело-голубые кеды. Был в гардеробе и плащ – я схватил его и спустился вниз по лестнице.
По дороге я заметил на стене в кухне телефонный аппарат.
Секунду-две я колебался, раздираемый желанием поскорее осмотреть судно и беспокойством о Джонни. Наконец я решился – поднял телефонную трубку и набрал его номер. Я не смел поверить, что телефон работает, но раздался гудок, и Джонни сказал: «Алло!» Я почувствовал, как тяжелый камень упал с души.
– О господи! – выговорил я и опустился на выложенный плиткой кухонный пол.
– Поли? – В голосе Джонни чувствовалась тревога.
Я плакал, почувствовав внезапное облегчение.
– Джонни, у тебя все в порядке?
– Разумеется, у меня все в порядке. Я ищу тебя уже две недели!
– Две недели? – Я обвел взглядом стены кухни. Мозг мой работал замедленно, с перебоями. – Какой сегодня день недели, Джонни?
Он помедлил.
– Ты пьян, Поли?
– Скажи мне. Пожалуйста.
– Воскресенье.
– Боже, – сказал я. – А что там, на войне?
– Она уже закончилась несколько дней тому назад! Это был триумфальный марш. – Джонни помолчал и спросил: – Черт возьми, что с тобой случилось?
– Кто-нибудь приходил за документами на судно? – спросил я.
– Конечно, приходила девушка. Понимаешь? Та хорошенькая китаянка. – Он захихикал. – Ну, ты даешь!
Я поднялся на ноги, прислонился лбом к холодному оконному стеклу и стал смотреть на пришвартованное в доке судно.
– Она сказала тебе, что мы любовники? – Я догадался, о чем он думал.
– Не могу тебя винить. Она и вправду хороша. – Тут Джонни, видно, почувствовал что-то неладное. Его тон изменился. – Ты хочешь сказать, что не посылал ее?
– Ну, в известном смысле я действительно ее послал. – Про себя я подумал, что теперь это уже не имеет значения. Главное – эти мерзавцы не схватили Джонни и не обработали его в каком-нибудь сыром подвале.
– А у тебя все в порядке, Поли? – спросил Джонни.
– Не совсем.
– Но где же ты находишься, черт побери?
– В большом доме. Я полагаю, это где-то на берегу острова Нантакет. Тебе что-нибудь говорит красный буй с номером девять?
