– Меня обещали наградить медалью, – сказал Симас после длительного молчания. – Они сказали мне, что есть такая массачусетская медаль за свободу. Сказали, что ею награждали людей из ИРА. Обещали приколоть ее мне на грудь на ступенях правительства штата.
– Это тебе сказал Майкл Эрли?
– Да, но прежде я должен был убить тебя. Он сказал, что ты предал движение и что он даст мне денег, если я убью тебя. Но я ответил, что мне не нужно никаких денег. Тогда он сказал, что меня наградят медалью и мои фотографии будут помещены в газетах. Моя мама была бы рада видеть меня с медалью, Поли. Она всегда пилила меня, чтобы я чего-нибудь добился в жизни. И ей бы понравилась медаль. А англичане пусть… – Некоторое время Симас лежал спокойно. Он был ужасно бледен. Руки Симаса судорожно сжимались, и я подумал, что у него начинается агония, но потом понял, что он пытается достать свою сигарету, но у него ничего не получается. – Дай мне покурить, Поли, – попросил он.
Я прикурил ему другую сигарету, с трудом подавив желание затянуться, и всунул ему в рот.
Он затянулся, затем кивнул в сторону Джиллспая.
– Я думал, что этот парень и есть ты. – По-видимому, эта ошибка беспокоила Симаса. Это было пятно на его репутации. – Меня сбил с толку этот желтый плащ.
– Ты долго ждал меня?
– Часов с пяти. Меня привезли сюда Эрли и Марти Дойл.
– А где сейчас Марти?
– Он ждет меня возле магазинов. – Симас слабо улыбнулся. – Он сидит за рулем в чертовом цветочном фургоне. Ты можешь поверить? Это напоминает мне, как мы пытались использовать чертов катафалк, чтобы подложить бомбу возле Гилдхолла. Катафалк был полон цветов, а у Малаки О'Бриена была ужасная сенная лихорадка. Нет, ты подумай только. Он так расчихался, что не мог вести машину! Нам пришлось оставить эту чертову бомбу! – Он тихонько рассмеялся. – То-то было время, Поли!
– А теперь что?
Симас глубоко затянулся.
– Ты помнишь большие дома на Россвиль-стрит? И Уильям-стрит? Я уже больше никогда их не увижу. А тот паб на Лекки-роуд? – Он спрашивал меня об улицах Дерри – города, где я никогда не бывал. – А кроме того, мы частенько выпивали в этом большом баре на Крегган-роуд. Там было так чертовски холодно зимой. Хозяин был паршивый педик с короткими руками и глубокими карманами. И вот однажды вечером Большой Джон Макэнелли заявил, что он согреет помещение, и разложил на полу костер из газет. Он был совсем бешеный – его потом застрелили.
– Его застрелили англичане?
– Нет, наши же ребята. Большой Джон был рисковый парень. Он был совсем бешеный, как священник без женщин и виски. Ты знал отца Брэди?
– Нет.
– Он говорил мне, что это плохо кончится. – Он тяжело и трудно дышал. – Не можешь ли привести мне священника, Поли?
– Нет, Симас, не могу. – Потому что, подумал я, все, что случилось здесь сегодня ночью, нужно скрыть, похоронить, как была похоронена Ройзин, и это означало, что не должно быть ни священников, ни «скорой помощи», ни местной полиции. Таков был закон мира тайных организаций, и Симас знал об этом.
Он кивнул в знак согласия со мной.
– Ты на чьей стороне, Поли?
– На твоей, Симас.
– Ты ведь не чертов англичанин, правда?
– Нет.
– Ройзин всегда думала, что это ты подставил Джона Макруна.
– Я хотел бы. – Макрун был тот парень, с которым она спала, пока мы не уехали. – Но я не делал этого. Да и не было нужды – он сам всегда лез на рожон.
– Это, пожалуй, верно. – Симас снова затянулся сигаретой. – Да, Ройзин была сильная девушка.
– Да, я знаю.
– Что это была за пластинка, которую она все время ставила? Про Сэндироу и как кто-то бросает монетки?
– Ван Моррисон, – ответил я. Когда я жил в Белфасте, мне казалось, что альбом пластинок ван Моррисона «Астральные недели» был в городе любимой музыкой. Их играли повсюду.
– Она страшно сердилась на меня, – сказал Симас печально.
– За то, что ты не хотел лечь с ней?
– Да. – Он с недоумением посмотрел на меня, удивляясь, что я знал об этом. – Я должен был лечь с ней, верно?
– Вероятно.
– Но она не предавала меня, – сказал он. – Англичане пустили этот слух, чтобы расколоть нас. – Он очень не любил англичан. И он снова умолк. Пепел сигареты упал ему на свитер. – Значит, ее застрелили? – спросил он.
– Да, – ответил я, зная, что мне все равно не уйти от этой темы.
– В этом арабском лагере?
– Да.
Бледные проницательные глаза Симаса смотрели на меня.
– Это был ты, так ведь?
– Я? Ты что, Симас? – Как бы я ни старался, я все равно не смог бы произнести эти слова достаточно убедительно. – Я, Симас?
– Это ты застрелил ее.
Я колебался, не будучи уверенным, что могу довериться человеку, даже стоящему на краю вечности, но затем кивнул.
– Да, я. Но она не знала, что это был я. На мне была маска, и они только дали мне револьвер.
– И тогда ты застрелил ее?
– Одним-единственным выстрелом в голову. Она умерла мгновенно. – Я поразился тому, что Симас все это знает, а потом догадался – это было запечатлено в моей душе как проклятие, и это можно прочесть. И я удивился самому себе – как я мог надеяться, что буду счастлив с Кэтлин после того, что я сделал с ее сестрой на желтом холме в Ливане.
– Эх ты, бедняга Поли, – сказал Симас и весь выгнулся от приступа страшной боли. – О боже, – простонал он.
– Болит?
– Чертовски больно, – сказал он. – О боже, – повторил он, и сигарета выпала у него изо рта, и я услышал, как он что-то шепчет, и вначале мне показалось, что он читает молитву, но я не успел разобрать ее слов. Его голос угас, и речь звучала неразборчиво. Я взял упавшую сигарету с его рукава и погасил ее на полу. Я думал, что все уже кончилось, но он вдруг открыл глаза и отчетливо произнес: – Очень трудно убивать того, кого хорошо знаешь.
– Да, это так.
– Но у тебя не было выбора, правда?
– Не было, – сказал я. И действительно, если бы я не застрелил Ройзин, то застрелили бы меня. Но служит ли это оправданием?
Симас лежал тихо. Я отодвинулся от него, но он сделал мне знак рукой, чтобы я остался рядом.
– Скажи мне, что все будет хорошо, Поли.
– Все будет хорошо, Симас.
– Скажи мне, – вновь попросил он.
– Ирландия будет единой, – сказал я, – и будет управляться из Дублина. С нею будет Бог, и не останется ни раздоров, ни слез, ни смертей.
– О боже, да, – выдохнул он, а затем опять попытался заговорить. Вначале язык не слушался его, но затем усилием воли он преодолел смертельную слабость и начал читать стихи: – Жизнь зарождается из смерти, – произнес он, но уже не смог продолжить, и я все ждал и ждал, а он больше ничего не говорил. Тогда я придвинулся к нему ближе, прижался лицом к его лицу и понял, что он уже не дышит. Я опустил веки на его глазах и закончил за него стихотворную строчку:
– И из могил погибших патриотов вырастает живая нация.
Симас Геогеган – краса Дерри – умер.
* * *
Мой дом превратился в настоящее кладбище – в нем находились мертвые тела двух агентов ЦРУ и одного боевика ИРА, и если бы газеты только пронюхали об этом, то положить конец шумихе было бы невозможно. Что было сейчас необходимо прежде всего, так это прибрать в доме.
Я взял автоматический револьвер Каллагена, вытащил пачку денег и паспорт из тайника и, выйдя через кухонную дверь, сел в машину. Двигатель сразу завелся, я выжал сцепление и поехал по дорожке. Когда я включил фары, из-под колес выскочил кролик.
Я повернул влево и выехал на главное шоссе. Подъехав к стоянке возле торгового центра, я увидел там белый фургон. Здесь в универмаге продавались главным образом дешевые предметы для пляжа – надувные дельфины, пластмассовые ведерки, зонтики. Рядом стоял киоск, в котором обычно продавалось вкусное мороженое, но сейчас там была вывешена реклама замороженного йогурта. Я остановил машину перед киоском с йогуртом, и фары моей машины высветили надпись на борту фургона: «Цветочный магазин „Трилистник“. Цветы на все случаи жизни. Обслуживаем свадьбы». Я погасил фары, оставив работать мотор, и подбежал к белому фургону.
