Трое мальчишек катались на скейтбордах по Честнат-стрит, пока не сгустились сумерки. Уличные фонари слабо засветились в бездонном мраке, окутавшем Гранитную гавань под навесом холма Мон-Мегантик. Фарватерные буи переливались зеленым и красным в темноте залива Пенобскот.
Мальчишки кричали и визжали, летя по невидимым кочкам и впадинам. В эти часы между школой и домом время растягивалось, как эластичная лента, и можно было не думать о том, как меняется жизнь, как давят учителя, как ругаются родители и с какой беспощадностью кончается детство.
Осенний туман сменился холодным дождем. Спины и капюшоны толстовок быстро потемнели.
– Чуваки, – сказал Джаред, разворачивая скейт, – я насквозь промок. Поехали ко мне.
– Я есть хочу, – ответил Итан.
– У меня есть «Горячие кармашки» [228], – заверил Джаред.
– Давайте еще немного покатаемся, – попросил Шейн, запрыгнул на доску и покатил к перекрестку Лимерок-стрит.
Они родились с разницей в несколько дней. Их матери познакомились в родильном отделении Медицинского центра Мидкоуста. С годами их пути разошлись – кто-то пережил развод, кто-то овдовел, кто-то переехал в другой район, – но мальчики, и взрослея, оставались неразлучными. Правда, теперь, когда они уже стали подростками, их характеры менялись, и не всегда похоже. В последнее время Шейн полюбил гулять допоздна.
– В темноте круче, – сказал он. – Давайте прокатимся по Илм-стрит, а потом к тебе.
– Бро, ну ты чего? – возмутился Итан. – Это же…
Его слова унес резкий порыв ветра, покачнувший большой дуб на углу Честнат-стрит, и они потонули в звуках, похожих на шум прибоя.
– Шейн…
Мальчишки с трудом могли видеть его силуэт в туманном воздухе. Порыв ветра утих, и фигура Шейна исчезла во мраке под темным контуром Мон-Мегантик. Слышен был только грохот его скейтборда.
На секунду они увидели лицо Шейна, освещенное пламенем, – он закурил сигарету.
– Чуваки… я останусь тут. День уж очень хорош.
Двое других мальчишек рассмеялись. Итан крикнул:
– Мы пошли к Джареду.
Вспыхнул свет фар. Ребята отошли на обочину, чтобы пропустить машину.
Фары пикапа высветили их лица, когда машина замедлила ход и свернула на Лимерок-стрит. Водитель видел, как они щурились, отводили глаза и отворачивались, когда он проезжал мимо.
Он проехал мимо третьего мальчика.
Двое сошли со скейтбордов и остановились на углу. Третий медленно уплыл прочь.
Они расходились.
Водитель убрал ногу с педали газа и поехал по инерции.
Его грузовик, слегка потрепанный темно-синий «Форд», был таким же, как многие другие грузовики во многих других городах штата Мэн. Зимой он прицепил к передней части машины снегоочиститель, чтобы ездить в любое время. Парковался, ел сэндвичи, потягивал кофе и наблюдал за проходившими мимо людьми. Узнавал их распорядок дня, то, с кем они проводили время.
Остановка – и вот он уже был не в кабине грузовика. Он сидел на корточках рядом с дрожащей, стонущей собакой над мутным бурым каналом Флориды. Картинка сменилась… Он лежал на спине, а маленькая блондинка раскачивалась на нем туда-сюда, как на лошадке-качалке… Он был прижат к земле, а мальчики и девочки стояли над ним, расставив ноги… Он бродил по лесу с Иваном-Мастером… Висящий на крючке койот звал его по имени… Он чувствовал во рту горький привкус желчи…
Химические нейротрансмиттеры вспыхнули в его мозгу.
Дождь снова забарабанил по крыше. Дворники защелкали туда-сюда.
Он свернул направо на Юнион-стрит. Ускорился до сорока миль в час, когда дорога пошла под уклон, потом снова сбавил скорость и свернул обратно на Илм-стрит. Увидев шесть высоких домов, вновь вернулся на перекресток в конце Честнат-стрит.
Он остановился и огляделся. На дороге никого не было. В такую ночь все жители города сидели дома, готовили ужин и смотрели телевизор.
Он повернул направо и медленно поехал вверх по холму.
Два мальчика на скейтбордах вновь появились впереди. Он пронесся мимо. Его фары осветили их сквозь дождь, и им вновь пришлось опустить и отвести глаза.
Он знал, что свет фар – это все, что они увидят. Они не запомнят грузовик.
Он снова свернул на Лимерок-стрит. И перед знаком «стоп» подъехал к третьему мальчику.
Часть первая
1
Воздух был холодным, и дыхание Изабель вылетало облаком пара. Был октябрь, но возможностей купить новую печь у нее было не больше, чем в августе, когда старая приказала долго жить. Она отбросила эту мысль, как пуховое одеяло, спрыгнула с кровати, включила обогреватель в ванной и спустилась вниз, чтобы выпустить собаку.
Поднявшись наверх, где не было горячей воды, она протерла раковину тряпкой. И начала одеваться.
Свой костюм она приготовила накануне вечером. Роджер Пристли дал ей фотокопию иллюстрации, где были подписаны предметы одежды и порядок расположения слоев: сперва льняная рубашка (поверх ее собственных хлопчатобумажных трусов и спортивного бюстгальтера от L. L. Bean), следом шерстяные чулки крупной вязки, нижняя юбка, к которой пристегивались карманы из грубой мешковины, свисая из-под верхних слоев, как пустое вымя, затем лиф со шнуровкой спереди, плотное домотканое шерстяное платье, фартук, накидка и льняной чепчик, напоминающий растянутую купальную шапочку. И наконец, эти ужасные туфли, похожие на черные ортопедические сабо с большой декоративной пряжкой – настоящие пиратские туфли из какого-то диснеевского мультфильма. Все это было куплено для нее в театральном магазине костюмов в Бостоне.
Боже мой, думала Изабель, глядя на почтенную Ханну Суэйн в высокое зеркало спальни. Бедная женщина! Доить коров, рубить дрова, кормить детей, сбивать масло, резать свиней, кур и бог знает кого еще, готовить на открытом огне и ублажать мужа… в этом наряде?
Ну, по крайней мере ей было тепло.
Итан еще спал, когда она проходила мимо его спальни и поднималась по узкой лестнице, шурша своими объемистыми одеждами так, будто тащила за собой брезентовую палатку. Когда она открыла дверь, чтобы впустить собаку обратно, Флинн залаял на нее и отступил назад.
– Тихо, Флинн! Заходи.
Пес осторожно приблизился, обогнул Изабель, посмотрел на нее и зарычал.
– Ш-ш-ш! Это всего лишь я. А теперь ложись в свою кровать, – указала она псу на место.
Флинн, вспыльчивая австралийская овчарка, с трудом переносил перемены и сюрпризы. Он пробрался к своей лежанке в углу кухни и лег.
Теперь в доме воцарилась тишина. Даже печь в подвале и та не грохотала. Изабель и не замечала шума, пока он не прекратился. Полнейшее отсутствие криков – вот что стало особенностью домашнего обучения Итана. Их утренние перепалки, вызванные необходимостью загонять его в школу, сменились этой необыкновенной утренней тишиной. Итана больше не тошнило от стресса, как раньше, когда он плелся к автобусу с донельзя перегруженным рюкзаком. Ей нужно было понять это пять лет назад. Или, может быть, с самого начала. Он и так все знал. И ему нужно было строить корабли.
Взяв сумку, она вышла из кухни.
Девушка за окошком автокафе и глазом не моргнула при виде чепчика, лифа, объемного платья и фартука женщины за рулем. Изабель чувствовала себя так, будто едет на хэллоуинскую вечеринку.
Сделав глоток латте, она глубоко, от души выдохнула, вновь ощутив облегчение оттого, что Итан больше не ходит в школу. Хорошо, что и она больше туда не ходила. Какое-то время она работала учителем, пока ей до смерти не надоело заставлять учеников зубрить предписанные факты, даты, биографии, готовить их к тестам, внушать, что образование состоит из механического повторения учебных программ. Попытки заставить Итана сделать домашнее задание, повторение всех утомительных объяснений только расстраивали его, злили, а в последнее время и вовсе вызывали тошноту. Все школьники, каких она знала, были встревожены, подавлены, приближались к глубокой депрессии или уже ей страдали. Половине выписывали стандартный рецепт: «Золофт» или «Риталин».
