Глава 3
Детектив Миллз уснул в конференц-зале, откинувшись на спинку кресла и похрапывая, прямо над бумагами и фотографиями по делу Питерсонов, разбросанными по столу в таком беспорядке, словно по ним пронесся торнадо.
Из сна его вырвало появление в дверях шефа полиции Гивенса.
– Миллз! Иди домой и поспи немного.
То же самое ему сказала Блу, когда двадцать минут назад уезжала из участка.
Шеф Гивенс резко качнул головой.
– И это приказ.
Блу тоже командовала им – как дочь отцом. Умный уход от вопроса, заданного ей перед тем, как она покинула конференц-зал.
Я могу увидеть внуков? Пауза, выдох, отведенный взгляд. Ни «да», ни «нет», ни «возможно». Только… «Иди домой и поспи немного».
По пути к машине Миллз успел зевнуть дважды. Пять миль до дома тащился медленно, то и дело моргая и широко открывая глаза – этот ритуал он завел много лет назад, чтобы не задремать за рулем. По радио играла песня «Роллинг стоунз» Sympathy for the Devil – отличный заголовок для фотографий, оставленных в конференц-зале. С тех пор, как они нашли в сарае порубленную на куски и засунутую в коконы семью Питерсонов, прошло уже две недели, а зацепок по-прежнему не было. Сами убийства произошли в доме. На кухне, в верхнем и нижнем коридорах, на лестнице и во всех спальнях второго этажа полиция обнаружила кровавые отпечатки ботинок сорок седьмого размера. Самые заметные из них – в столовой, где тела, скорее всего, и зашили на столе в коконы, после чего одно за другим перетащили в амбар. На кухонном столе также нашлись четыре мертвых мотылька. Еще с полдесятка живых порхали в закрытой спальне Питерсонов.
Миллзу в свое время довелось услышать немало мифов о мотыльках, о том, что они собой представляют, что символизируют и так далее, и лишь небольшую часть таких баек можно было назвать приятными. Поэтому он промолчал, когда шеф Гивенс спросил, что он думает обо всех этих мотыльках, мертвых или живых. Пробурчал, что ничего не думает, и переключился на другое, хотя в глубине себя, как и всегда, продолжил выискивать в этом какой-то скрытый смысл.
Опустив стекло, Миллз впустил в машину свежий осенний воздух. Вдохнул его полной грудью и, пока за окном проносился город, уловил запах сжигаемой листвы и жарившегося на гриле мяса. Однажды Миллз случайно услышал, как турист сравнивает Крукед Три с вымышленным сонным городком Мэйберри [289]. Однако по части преступности Крукед Три был куда ближе к Готэму. Да и сам Миллз считал себя скорее Бэтменом, нежели Энди Гриффитом, и уж точно не Барни Файфом.
Дороги были пусты. Почти весь город сейчас собрался в книжном магазине, где сегодня открывались продажи новой книги Бена Букмена. Именно поэтому Сэм – называть себя детективом Блу в нерабочее время она ему не позволяла – уехала из полицейского участка в такой спешке. По какой-то неясной причине она заделалась фанаткой Бена Букмена. Напоследок, конечно, снова постаралась проехаться ему по мозгам насчет ухода на пенсию. Как и каждый день в последнее время. Ей не нравилось, что он хромает поблизости, не нравились его уходы в себя.
Ты просто неважно выглядишь, Миллз.
О выходе на пенсию не могло быть и речи. Он скорее бы умер на работе. В их участке больше никто не показывал восьмидесятидевятипроцентную раскрываемость. Он нужен Крукед Три – так же, как и тогда, и все десятилетия после этого. В их городке с населением всего в шесть тысяч человек уровень преступности зачастую превышал показатели более крупных поселений, а нынешний год выдался одним из худших. Ограбления со взломом. Домашнее насилие. Вспышки агрессии. Пять месяцев назад – спустя почти полгода после того, как преступник начал тайком проникать в чужие дома и пугать детей, выпрыгивая из-под кроватей и из шкафов, – Миллз наконец поймал психа, которого газеты окрестили Бугименом, в реальности носившего имя Брюс Бэгвелл. Не считая испуга от встречи с ним – Бэгвелл разрисовывал лицо черно-коричневыми вертикальными полосами, а глаза и рот обводил ярко-красной краской, – этот водопроводчик не причинил вреда ни одной живой душе. Однако стоило судье спросить, что он собирается делать после освобождения, а преступнику ответить: «Напугать еще больше детей», как его в тот же день отправили в психиатрическую лечебницу Освальд для более тщательного обследования, и врачи пришли к выводу, что он, выражаясь словами Блу, был гребаным шизиком.
Расследование, которое в последнее время терзало Миллза больше остальных, касалось пропавшей девочки, Блэр Атчинсон, исчезнувшей с собственного заднего двора около трех недель назад – событие тогда ужаснуло многих жителей города. За последние десять лет в Крукед Три пропало несколько детей. Между исчезновением Блэр и предыдущим похищением, жертвой которого стал семилетний мальчик по имени Мэтт Джейкобсон, прошло почти четыре года. Как и о других детях до него, о Мэтте с тех пор не было никаких вестей. Миллз надеялся – и к настоящему моменту даже уверенно полагал, – что с подобными похищениями покончено.
Но он ошибался.
А теперь еще и это.
Кошмар, обнаруженный в доме и амбаре Питерсонов, был самым странным местом преступления из всех, что он когда-либо видел. Эти коконы, сшитые вручную. Миллз снова поднял стекло, ему перехотелось вдыхать воздух Крукед Три.
Посыпанная гравием подъездная дорожка вилась меж высоких сосен и дубов. Он подъехал к дому в стиле ранчо, где они с Линдой прожили вместе тридцать девять лет. В следующем месяце было бы уже сорок, не упади она замертво восемь месяцев назад лицом вниз на кухонный стол.
В самый разгар приступа смеха.
Прямо во время их ежевечерней игры в «Уно».
Миллз заглушил двигатель и зашел в дом. Повесил куртку на вешалку рядом со входом, а потом запер дверь на засов и цепочку. Саманта права, ему нужен отдых. Десятилетняя борьба с нарколепсией, проявившейся уже в зрелом возрасте и, по мнению его врача, ставшей результатом многолетнего недосыпания, приводила к тому, что Миллз мучительно уставал в течение дня. Спать же нормально по ночам ему мешала бессонница, которая после смерти Линды только усилилась.
На кухне повсюду, от раковины до плиты, царил беспорядок. Линда называла его неряхой, да он и сам это признавал. Под потолком пролетел мотылек, уселся на ручку крана. Миллз схватил с крючка на стене мухобойку и размазал летуна одним ударом. Проклятые насекомые в последнее время перестали бояться дневного света – вот почему мотыльки, обнаруженные в доме Питерсонов, никого особо не насторожили. Миллз сбросил трупик на пол. Он упал в нескольких дюймах от того, что он убил прошлым вечером, но забыл убрать. Найдя совок, Миллз отправил оба в мусорное ведро. Какими умными словами это ни называй, инвазией или сезонной динамикой, но сколько бы компаний-дезинсекторов он ни вызывал, мотыльки возвращались снова и снова. Именно поэтому приходилось держать в каждой комнате по мухобойке.
Миллз разогрел замороженную пиццу с пепперони и съел ее в гостиной, запивая колой из банки и удобно устроив ноги на кофейном столике. Комнату не мешало бы пропылесосить. На ковре перед телевизором валялся дохлый мотылек. Еще не мешало бы протереть здесь пыль, но после нескольких дней, проведенных за расследованием дела Питерсонов, ему больше хотелось отвлечься на что-нибудь веселое, чем заниматься уборкой. Время, пока стимуляторы еще действовали, Миллз предпочитал тратить на просмотр ночных повторов «Сайнфелда» [290].
Уже через пять минут он задремал. Сон, однако, продлился всего пару минут, а потом Миллз резко проснулся, выплеснув остатки колы из банки себе на штаны. Стоило ему уснуть, как он почти сразу достигал фазы быстрого сна. Вот почему он взял себе за правило не ложиться, даже если сильно клонит в сон, до тех пор, пока не будет полностью готов к тому, что может последовать дальше. Пока не ляжешь, кошмары одолевают реже и не так сильны, как в состоянии полного покоя, хотя именно его ему сейчас и хотелось, впервые за несколько дней.
