– Да?
– Дочь Питерсонов пришла в себя, – с ходу затараторила Блу. – Пока не говорит, но уже осознает мое присутствие. Следит за движением пальца. Слышит мой голос. Ей снятся кошмары, пап. Каждый раз, как она закрывает глаза. Мне нужно, чтобы ты сделал то, что обычно делаешь.
– Ты о чем?
– Я знаю, пап. Знаю достаточно. Заеду за тобой через десять минут. Собирайся.
Миллз посмотрел на отца Фрэнка, который уже вставлял обратно свою колоратку, словно не только подслушал их разговор, но и сделал вывод, собираясь уйти.
– Не надо за мной заезжать. Меня подвезут.
Он прервал звонок.
– В больницу Святой Марии? – спросил отец Фрэнк.
– Да.
Священник бросил ему ключи.
– За рулем я позволяю себе не больше одной порции.
– Не две за пятнадцать минут?
– Уж точно не две за пятнадцать минут.
Он подошел к стене с айфоном в руках. Что-то потыкал на экране, но выглядел при этом смущенным.
– Чертова штука не работает!
– Вы снимаете видео, святой отец. Получится ролик со стеной. – Миллз переключил камеру телефона в режим «фото».
Отец Фрэнк сделал снимок.
– Пусть будет. Для справки.
Потом он сунул телефон в карман своих черных брюк и последовал за Миллзом к двери.
Ранее
Росту в Эдварде Криче было чуть больше двух метров, а весил он около восьмидесяти, если брать вместе с одеждой.
Его длинные темные волосы давно не знали расчески. Брови торчали в разные стороны, как взъерошенные перья.
Обычно он ходил в мешковатых штанах, подпоясанных ремнем, – матери было сложно подобрать одежду ему по размеру. По той же причине он почти всегда носил сандалии.
Эдвард учился на дому, не нуждался в друзьях и хотел только одного – чтобы его оставили в покое, и он мог сколько душе угодно играть на скрипке, как его покойный кумир Паганини.
Мать говорила, что у Паганини друзья все же имелись. Судя по тому, что я читала, он был настоящим ловеласом. Разве ты не собираешься когда-нибудь жениться, Эдвард?
Я не хочу жениться, мама.
А как насчет выступлений перед публикой? Ты мог бы отправиться в турне. У тебя были бы миллионы поклонников.
Мне не нужны поклонники, мама.
Ты же знаешь, что некоторые считали Паганини самим дьяволом?
Паганини не был дьяволом, мама. Его просто не понимали.
Эдварду был тридцать один год, и он по-прежнему жил на чердаке дома своей матери, когда однажды почувствовал, как по коже пробежал легкий ветерок. Его студия была просторной, над головой тянулись чердачные балки, а наклонный потолок значительно улучшал акустику. Чтобы его могли слышать, он играл с открытым слуховым окном. Как раз дошел до середины «Каприса № 24» Паганини, когда окошко вдруг захлопнулось. Это показалось ему странным – ветра в тот день не было. К тому же он даже не играл так яростно – порой его печаль превращалась в ярость, – как в случаях, когда со стен начинали падать картины.
Он отложил скрипку и смычок и почувствовал на указательном пальце правой руки легкое щекотание, будто на него подул кто-то невидимый. А потом что-то забралось ему под ноготь. Он закрыл глаза, когда щекотка стала неприятной, а затем поморщился, когда она сменилась болью. Импульс прошел вверх по руке, прошил плечо и добрался до грудной клетки. Кости сжимало и крутило. Голова раскалывалась от напряжения и боли, которая за несколько секунд распространилась по всему телу, проникла под кожу, заставив его свернуться в позу эмбриона, корчиться и стонать на чердачном полу.
А потом все разом исчезло. Нет, не исчезло, а, скорее, наоборот – появилось.
Мать барабанила в дверь чердака. В панике звала его по имени.
Скажи ей, что с тобой все в порядке, Эдвард. Скажи, прежде чем она позовет на помощь.
Не задаваясь вопросом, откуда взялся этот голос, он крикнул через дверь: «Я в порядке, мама». И повторил еще раз, чуть погромче. Подождал ответа. Она попросила его вести себя аккуратнее. «Хорошо, мама».
Ее шаги затихли на лестнице. Он поднялся на ноги и прошептал: «Майкл Букмен». Хотя не знал никого с таким именем. Схватил со стола листы бумаги и положил их на пюпитр. Обмакнул перо в чернильницу и нарисовал контур лица, добавил к нему глаза и нос, но оставил без рта. «Тишина, шепотки и крики».
Затем он взял из стоявшего на столе стакана ножницы. Сел перед зеркалом, покрытым трещинами со дня, как он ударил свое отражение, и начал стричься. После в ход пошла бритва. Спустя полчаса он был лыс. Не осталось даже бровей.
И ему это нравилось.
Но что нравилось ему еще больше, так это то, что он уже не был Эдвардом Кричем.
Глава 33
Бен смотрел на стеклянную стену атриума.
Из-за разбитого потолка, который так никто и не восстановил, помещение уже много месяцев было открыто для непогоды. Кирпичный пол блестел от влаги. Тут и там виднелись затхлые лужи. В трещинах пророс пушистый зеленый мох. Солнечный свет, дожди и ветра уже испортили корешки некоторых книг.
– Вряд ли они уничтожены, – раздался у него за спиной голос Эмили. – Не думаю, что такое в принципе возможно.
Под разрушенным потолком по-прежнему летали птицы. По дереву сновала белка. К коре прильнули десятки мотыльков самых разных видов и расцветок.
– Ты видел мои метки на деревьях снаружи?
Бен повернулся к сестре.
– Так ты все же здесь бывала?
– Да. Время от времени. Но только не в последние месяцы. И я ни разу не заходила в эту комнату.
– А что с деревьями? – спросил совсем юный голос, чья обладательница подслушала часть их разговора.
Брат с сестрой повернулись к Аманде и Бри, которые только что вошли в коридор.
– Я пометила деревья красной краской, – ответила Эмили. – Во время одного из приездов сюда, несколько месяцев назад. Особо корявые. И черные.
– Такие, как дерево в той комнате. – Бри указала в нужном направлении, стоя в нескольких шагах позади матери, не столько напуганная, как показалось Бену, сколько достаточно сообразительная, чтобы не подходить ближе. – Те, у которых нет листьев.
– Да. – Эмили подошла к племяннице и положила руку ей на плечо. – Такие, как это. А теперь давай-ка вернемся на кухню. Готова поспорить, что кексы, которые мы поставили в духовку, уже почти готовы.
– Но я хочу узнать о деревьях, – сказала Бри. – Зачем ты их помечала?
Эмили посмотрела на Бена.
– Все в порядке, – кивнул тот.
Аманда схватила Бри за руку и легонько потянула за собой.
– Пойдем.
– Я никуда не пойду, пока не узнаю о деревьях. Почему на некоторых из них нет листьев? Они как будто засохли, но все еще растут. Тетя Эмили, зачем ты пометила их красной краской?
Аманда сдалась.
– Да расскажите ей уже.
– Потому что раньше их было гораздо меньше. – Эмили снова бросила взгляд на брата. – Помнишь, Бен? В детстве. Мы их считали. Ты помнишь, на скольких из них тогда не было листьев? Сколько начали темнеть, скрючиваться и в то же время расти, словно обретя собственный разум?
– Сорок семь, – без колебаний ответил он.
– Сорок семь, – подтвердила она.
– А сколько ты сейчас пометила красной краской? – спросила Аманда, прикрыв уши дочери ладонями.
Бри быстро стряхнула ее руки и отошла в сторону.
– Сколько их теперь, тетя Эмили?
– Больше двухсот. И со вчерашнего вечера прибавилось еще двенадцать.
– И ты знаешь, в чем причина? – спросил Бен.
Она посмотрела на дерево в атриуме – даже сейчас, при дневном свете, темная кора была сплошь усыпана мотыльками.
– А ты разве нет?
– Это происходит, когда их касается мара, – сказала Бри. – Они превращаются в марьи деревья. Листья опадают, и тогда мотыльки прилетают, чтобы напиться.
Аманда повернулась к дочери.
– От кого ты такое услышала?
– От дедушки Роберта.
– Прекрасно, Бен! – рассердилась Аманда. – В моей семье по наследству передают рецепты. Одежду. Памятные вещи. В вашей передают кошмары.
