Пустая ловушка - Макдональд Джон Данн

В течение дня я узнал два новых важных факта: Додда Рэймонда не было дома до пяти, а у моего дома в четыре останавливалась машина. У меня не было никаких сомнений, что она привезла Мэри к месту ее гибели. Вероятно, миссис Спирс, проспавшая мой приезд в два часа, услышала чей-то приезд в четыре, перевернулась на другой бок, снова заснула и не слышала, как машина уехала.

Мне следовало подумать о Додде как о подозреваемом. Я знал, что он добивался Мэри Олан, и знал, что она жестоко, с издевкой, безжалостно не подпускала его к себе из прихоти. Вполне можно представить Додда обезумевшим от ярости и убившим ее в порыве гнева. Возможно, она подразнила его ключом от моего дома, намекнув на несуществующую между нами связь. Да, он мог убить в приступе ревности. А потом, воспользовавшись этим ключом, подбросил ее тело в мой дом. И тут мой крепкий сон был ему на руку. Додд, конечно, сделал это не из-за злобы на меня, хотя и не без этого, а чтобы отвести подозрение от себя. Версия выстраивалась логично.

Но причиной смерти Мэри стал мой красный пояс, которым ее задушили, — его отпечатки остались на ее шее. А это значит, что убили ее уже в моем доме. Мне было трудно представить, как Додд, честолюбивый и смышленый, решился задумать такое, ведь все так легко могло сорваться. Вот если бы я представлял серьезную угрозу для его карьеры, это было бы правдоподобно. Но с другой стороны, честолюбие — болезнь, которая способна искажать факты. Возможно, он считает, что я являюсь угрозой для его профессионального роста.

Беспокойство Додда насчет исчезновения Мэри казалось неподдельным. Хотя, если вспомнить рассказы о нем Рэя и Тори, все говорит о том, что он неплохой актер. Конечно, роман сам по себе был потенциальной угрозой для его карьеры. Но честолюбивым людям и прежде случалось быть ослепленными плотью.

Подобно многим играм в догадки, эта тоже зашла в тупик. Он мог это сделать, а мог и не делать. Я был способен представить все его действия вплоть до самого последнего момента, но потом мой разум отказывался воспринимать главную картину — как Додд завел Мэри в мой дом, выбрал пояс, туго затянул петлю на ее шее.

Доставая пижаму из стенного шкафа, я почувствовал все еще не выветрившийся оттуда мускусный аромат. Улегся в постель совершенно эмоционально истощенным. В слабом свете, проникающем в комнату, мне была видна открытая дверца стенного шкафа — было очень трудно заставить себя не думать о том, как она лежала там.

Мне снилось, что все мы сидим вокруг гроба. А Мэри сидит в гробу, голая, с поясом вокруг шеи. Я принялся всем объяснять, что это просто мышечный рефлекс заставил ее принять сидячее положение. Но тут она вылезла из гроба и подошла ко мне. Мы стали танцевать. Все остальные хлопали в ладоши, медленно и печально отбивая такт, наблюдая, как мы танцуем. Я все шептал Мэри, что ей нужно вернуться в гроб.

Пока мы танцевали, я смотрел на ее голую грудь. Над соском стояла метка «Си-пи-пи» — не татуировка, а черные, тисненые, блестящие буквы вроде тех, что бывают на дорогих визитных карточках. Мэри мне сообщила, что ее убил Додд, и жутко усмехнулась. Я стал ее уговаривать вернуться в гроб. Она в танце увлекла меня к нему, я заглянул туда и понял, почему это невозможно. В гробу лежала Нэнси Рэймонд, голая, вся покрытая позолотой. А на ее теле сидел чудовищный громадный волосатый паук с переливающимися глазами. Я проснулся от ужаса весь в поту, как это случается в детстве, и понял, что вскрикнул, потому что эхо моего крика, казалось, еще звучало в комнате. Прошло немало времени, прежде чем мне удалось снова уснуть.

В восемь двадцать пять серого ветреного понедельника я припарковался перед маленькой белой табличкой, на которой было написано: «Мистер Сьюэлл». Вот такими приятными удобствами покупаются души администраторов. Мой кабинет, вместе с помещениями, отведенными для технологического и научно-технического отделов, находился в месте, которое можно было бы назвать полуэтажом, выходящим в главный производственный цех. Моя секретарша размещалась в одной комнате со мной, вместе с картотечными шкафами для светокопий, парой чертежных столов, моим письменным столом и разнородными стульями с прямыми спинками. Стена кабинета, та, что ближе к производственному помещению, выше пояса была сделана из двойного термостекла. За ней просматривался мостик с перилами, который тянулся вдоль всего здания и имел на обоих концах железные винтовые лестницы.

Для производства изделий вам требуются люди, машины и материалы, а еще чтобы все это находилось в нужном месте в нужное время. Под моим началом работали четыре мастера и производственный регистратор. Я зорко следил за запасами, нормами выработки, техобслуживанием оборудования и... прогулами. При той системе, которая у нас существует, все должно работать как часы. Но так никогда не бывает. Если не несчастный случай на производстве, то какой-нибудь растяпа в кладовой посчитает пустой ящик за сотню имеющихся в наличии компонентов сборки. В другой раз, случается, наладчик даст промашку и автоматический фрезерный станок весь день работает без остановки, производя брак. А когда дело начинает идти на лад, сверху поступает распоряжение снять эту продукцию с производства и перейти на другую. Потом техобслуживание дает сбой, и мы вырываем зубчатую передачу из револьверного станка. В итоге выбиваешься из графика и пытаешься уговорить ребят немного подналечь, чтобы наверстать упущенное, но тут приходит профсоюзный деятель и мрачно заявляет о потогонной системе. Тогда мне приходится спускаться в цех со специалистом по хронометражу движений рабочих и разводить с этим деятелем говорильню.

Порой мне начинало казаться, что я работаю в сумасшедшем доме, но мне это нравилось. Так гораздо интереснее, чем просто поддерживать рабочее состояние. В данный момент, во взаимодействии с технологическим отделом, я занимался заменой одной из конвейерных линий — демонтажом и расчисткой при помощи отбойных молотков места для нового оборудования. Продажи в Нью-Йорке подскочили. Я знал, что, как только новая линия будет установлена и проверена, нам придется перейти на двухсменный график работы.

Я любил приходить на завод рано, постоять на мостике и несколько минут посмотреть вниз на безмолвно ожидающее оборудование. Его расположение — тренировка логики. Все станины, корпуса и револьверные головки — холодного серого цвета, а все движущиеся части — яркие, оранжево-красные. Это хорошее место для работы — чистое, оснащенное кондиционерами, отлично освещенное. Трудовые отношения у нас прекрасные. И вообще Си-пи-пи присущ очень мягкий патернализм, но не до такой степени, когда человеку у станка хочется, чтобы эту дорогостоящую дребедень поснимали, а разницу положили ему в конверт.

Я совершил утренний обход цеха, потом прошел в маленький кабинет, соседний с моим, где работал мой регистратор. Изучил большую оценочную таблицу, мысленно отметив в ней слабые места, наконец зашел в свой собственный кабинет. Он был кондиционируемый и звуконепроницаемый, но только тогда, когда дверь в него была закрыта, чего практически не бывало, так как люди входили и выходили из моей двери весь день. И каждый раз, когда дверь открывалась, внутрь врывался чудовищный монотонный гул разрезаемого металла.

По дороге я купил утреннюю газету, но успел увидеть лишь жирный черный заголовок: «Пропала наследница Олан». Я, конечно, ожидал освещения в прессе, но не такого широкого. Заголовок тянулся по верху первой полосы, от края до края, затмевая второй — о парижской конференции. Я и не знал, что Мэри Олан была настолько важной персоной.

Теперь, разложив газету на письменном столе, собрался внимательно прочитать. В Уоррене выходят две газеты: утренняя «Леджер трибюн» и вечерняя «Леджер рекорд», обе принадлежат одной компании. Как правило, за исключением понедельника, утренняя газета — всего лишь обедненная версия вечерней. Это чрезвычайно скучные газеты, исполненные редакторской осторожности, не желающие задевать чувств каких-либо местных сообществ. Они никогда не публикуют материалов спорного характера, предоставляемых печатными агентствами.