Смертельная удача - Осман Ричард

Я обязательно расскажу, что случилось дальше, но чуть позже: в «Старой рухляди» показывают человека, который принес кучу порнографических открыток викторианской эпохи. Сообщу вам, во сколько их оценят.

Как я уже говорила, Тия взялась непонятно откуда, но она мне нравится и немного напоминает Элизабет. Совсем немного. Не глядя на Кендрика, Тия произнесла: «Тут нет никого, кроме меня и Джойс, скажи честно — твой папа бил твою маму?»

При этом она обняла его за плечи. Я бы тоже так сделала, а Элизабет — никогда.

Однако я бы не задала такой вопрос в лоб, в отличие от Элизабет.

Кендрик кивнул, и Тия кивнула. Они по-прежнему не смотрели друг на друга. Тия спросила, что он чувствует — грусть или злость, и Кендрик ответил: «И то и другое», а потом Тия поинтересовалась, где его мама, и он сказал, что не знает. Она спросила, боится ли он за нее, и Кендрик ответил: «Да».

Она расспрашивала его очень деликатно, и ее вопросы совсем не казались унизительными. Я тоже обняла Кендрика за плечи, и мы стали смотреть на контейнеровоз на горизонте, а потом я подумала, что надо бы поучиться у Тии. Я тоже обо всем догадалась; на самом деле я знала, почему Кендрик так внезапно приехал к нам, но стеснялась расспрашивать. Стыд помешал мне помочь этому доброму, умному и напуганному малышу. В этом моя проблема: иногда я просто не хочу знать правду, та оказывается слишком болезненной. Я не хотела, чтобы мои догадки подтвердились.

Тогда я спросила Кендрика, страшно ли ему на самом деле оттого, что его дедушка спустился в шахту, а он взглянул на меня, покачал головой и ответил: «Дедушка? Ну нет. Мой дедушка может все».

И тогда я подумала о Роне, о его больных коленях, о том, что в последнее время он хуже слышит и видит, и мне захотелось ответить Кендрику, что когда-то его дедушка действительно все мог, но это время прошло, а сейчас он просто старик в глубокой шахте, и с каждой минутой я все больше за него боюсь.

Но для честности не всегда есть место, и я просто стиснула его плечо и согласилась, что его дедушка может все.

А потом вдруг поняла, что все это время, эти две недели, Рон знал, что случилось с его дочерью, но ни с кем не делился. Мне захотелось и его обнять за плечи, но его рядом не было.

Тут к нам присоединились Элизабет с Ибрагимом. Ибрагим взглянул на часы и на мороженое и сказал, что мороженое на шестьдесят процентов состоит из воздуха, поэтому мы заплатили за воздух и сейчас его едим. Я спросила, хочет ли он мороженого; он задумался и ответил, что да, пожалуй, хочет, и направился к фургону.

Элизабет поинтересовалась, о чем мы говорили, и Кендрик ответил: «О динозаврах», — а Тия: «О мороженщике, который промышлял дурью». Я же ответила: «Ни о чем» — и спросила Элизабет, о чем говорили они с Ибрагимом. «Ни о чем», — сказала она.

Тут она добавила, что Рона уже давно нет, и в этот момент вернулся Ибрагим с мороженым и сказал, что получил от Рона сообщение:

Но напрашивался вопрос: а где же тогда Рон? Ведь он не вернулся.

Я пишу это через шесть часов, а он все еще не вернулся.

Элизабет задала другой вопрос — я об этом не подумала, а зря.

Она спросила: «Что значит „ключ у нас“?»

И тут я поняла, что не только Рон не вернулся, но и Конни Джонсон тоже.

Вот такие дела. Выходит, ключ у Рона или у Конни, а может, у них обоих. И мы не знаем, где их искать.

Прошу прощения, звонит Джоанна, и мне нужно все это ей рассказать.

Но прежде добавлю, что эксперт из «Старой рухляди» заявил, что в Англии, оказывается, немало «увлеченных коллекционеров» викторианской порнографии. Так это, значит, теперь называется. «Увлеченные коллекционеры», ага.

Джоанна набирает в строке поиска «24 июля» — день своей свадьбы — и проматывает темные предутренние часы. В шесть утра по зеленой аллее проходит Билл Бенсон и скрывается в здании. Еще через двадцать минут по той же аллее проходит Фрэнк Ист, но в противоположную сторону.

Джоанна вспоминает, что делала в день свадьбы в шесть утра. Точно не спала — кажется, она не спала всю ночь. В пять утра мама прислала сообщение, написав, что не может уснуть; потом еще одно сообщение такого же содержания в пять тридцать, но Джоанна притворилась, что их не читала. Почему? Видимо, хотела показать маме, что она взрослая и может не вести себя как разволновавшаяся трехлетка накануне Рождества.

Хотя в ту ночь все так и было. Она чувствовала себя взволнованным ребенком, который хочет, чтобы завтра скорее наступило.

Надо было ответить на сообщение и признаться маме, что она тоже не может уснуть. Тогда Джойс поднялась бы к ней в номер; они стали бы валяться на кровати, пить горячий шоколад и разговаривать — о папе, Поле и о любви.

Почему она так не поступила? Хороший вопрос. Почему она всегда отталкивает маму? Кажется, в их отношениях она ведет себя как ребенок, испытывающий потребность быть отдельной личностью, делать не только то, чему ее учили, и вести себя не только так, как ее воспитывали. Этот ребенок испытывает потребность преподать урок тому самому человеку, который сам преподал ей столько уроков. Материнская любовь Джойс безусловна, Джоанна это знает, но ведь у безусловной любви есть один огромный недостаток. Если ты любишь меня без условий, «я» уже не имеет значения. Если кто-то любит саму твою суть, твое существо, что можно сделать, чтобы этот человек стал любить тебя больше или меньше? Верно, ничего: безусловная любовь безгранична. Остается одно: вечно испытывать ее границы, растягивать их и даже над ней насмехаться.

И дело не только в этом. С безусловной любовью есть еще одна проблема. Что, если не любишь себя? Как Джоанна, переживаешь из-за своих слабостей и недостатков, постоянно составляешь перечень плюсов и минусов своей личности и приходишь к выводу, что минусов больше, чем плюсов? В таком случае безусловная родительская любовь свидетельствует лишь об одном: родитель толком тебя не знает. Ведь если бы он знал тебя по-настоящему, это была бы любовь с оговорками: «Я люблю тебя, но…»

Впрочем, с тех пор как Джоанна встретила Пола, она поняла, что это ее проблема: Джойс тут ни при чем. На самом деле Джоанна должна любить себя, как любит ее Джойс: именно это Джойс пытается ей показать. Джойс знает все недостатки Джоанны — Джоанна их не скрывает. Но она все равно ее любит. Мало того, она любит ее недостатки.

Пол любит ее точно так же, и она приняла его любовь, потому что Пол выбрал ее, а она выбрала Пола. Она научилась принимать любовь мужа, а теперь должна научиться принимать любовь матери. Принимать и отдавать любовь. Перестать доказывать, что она уже не маленькая девочка, которую баюкала мать, что теперь она изменилась.

Надо хотя бы попробовать. Хотя бы постараться, ведь что может быть лучше, чем валяться на кровати с мамой и болтать о любви?

На экране мелькает движение. Джоанна замедляет воспроизведение до нормальной скорости.

На соседнем экране выступает бизнес-аналитик из Штатов, который почему-то сидит в помещении в темных очках. Он говорит: «Без установления максимального уровня доходов эта покупка нецелесообразна…» Пол бормочет: «Карл Маркс знал толк в капитале… Кто вообще так пишет: „Карл Маркс знал толк в капитале“?»

По зеленой аллее идет Холли Льюис.

За ней шагает мужчина, на вид лет шестидесяти с хвостиком. Кажется, Джойс называла его имя…

Джоанна заглядывает в «Инстаграм»^◊ и моментально находит ответ. Мужчина лет шестидесяти с хвостиком во фраке и со множеством татуировок смотрит в объектив, подняв бокал шампанского. Ну-ну.

Значит, Холли не смогла прийти на свадьбу, потому что была занята работой. Накануне они с Ником Сильвером разговаривали с неким Дэйви Ноуксом. Но двадцать четвертого июля, зная, что Ника поблизости не будет, Холли Льюис встречалась с Дэйви Ноуксом наедине. И не где-нибудь, а в Крепости.