Станция «Европа» - Ким Евгений

Гладит ее по волосам, успокаивает.

Говорит, что все будет хорошо.

Лана, Лана.

Манит куда-то еще глубже, чтобы уже там сожрать.

Туда, где света, может быть, никогда и не было.

У меня ведь был огонь, думает вдруг Лана и пытается рукой нащупать факел возле себя, но рука натыкается только на какие-то осколки и каменную крошку.

Пытается сделать глубокий вдох. Такое ощущение, что легкие полны песка. Боль раздирает грудную клетку, пока она пытается откашляться. Кашляет так долго, что ее опять начинает рвать, но теперь из ее желудка не выходит ничего, даже желчь.

Наконец приступ проходит, и она садится. Чувствует, как что-то теплое стекает по шее. Дотрагивается рукой до головы и тут же жалеет. Боль. Голова гудит, как котелок, по которому ударили молотком. Уж лучше не трогать. По крайней мере, пока.

Лана пытается понять, что случилось, почему она лежит на полу, но тут же перед глазами возникает отец, чиркающий в темноте зажигалкой, после чего мир разлетается в осколки.

Папа. Марк.

Она пытается встать, но рюкзак тянет ее обратно. Перекатывается на живот, встает на четвереньки. Сердце колотится так, что, кажется, еще чуть-чуть — и оно пробьет грудную клетку, вывалится из груди прямо на пыльный пол и так и будет биться в темноте, пока не кончатся силы или его не съедят эти твари.

— Эй! — кричит Лана в темноту, но в ответ долетает лишь эхо ее собственного голоса.

Может, мир и правда разорвало на части, и она попала в какую-то другую вселенную, в другое измерение, где нет ни времени, ни пространства, а есть только эта чертова темнота.

Лишь запах гнили, который она почувствовала, как только ступила в этот туннель, говорит, что она все еще жива.

Лана замирает и сквозь звон в голове вслушивается в темноту, пытается понять, нет ли поблизости пауков, но темнота молчит, словно прячется от нее.

В туннеле так тихо, что она слышит лишь свое дыхание. Лана ползет на четвереньках дальше, ощупывая холодный пол, повсюду обломки камня, крошка, которая режет кожу на ладонях.

— Марк, Марк, — шепчет она.

Пытается побороть нарастающую панику, но страх, что она никогда не найдет Марка, одолевает её. Что, если его разорвало на кусочки и раскидало по всему туннелю? Или эти твари утащили его, пока она лежала без сознания? Что она скажет отцу, когда он спросит: “Где Марк?”

Она натыкается на что-то мягкое. Нога. Скользит рукой выше и молится, чтобы нога крепилась к телу. Чувствует полы тулупа Марка, цилиндрические пуговицы, ворот, шарф. Наконец рука натыкается на подбородок брата, скользит выше. Лана нащупывает нос, держит ладошку прямо у самих ноздрей. Вздыхает с облегчением, когда чувствует дыхание Марка у себя на руке.

Трясет его слегка за плечо.

Проснись, хочет сказать, но вместо этого снова кашляет.

Чтоб тебя, думает, ударяя себя в грудь, чтобы очистить легкие от пыли. Вспоминает, что в рюкзаке у нее есть второй фонарь, с механическим приводом. Последний раз, когда она его пробовала, он не работал, но чем черт не шутит.

Лана скидывает со спины рюкзак, открывает его, запускает руку внутрь, в один из карманов, где, как она думает, должен быть фонарь. Но в рюкзаке все перемешалось, поэтому находит она его не сразу и совсем в другом кармане.

Вжик-вжик-вжик.

Свет слабый, желтый, но и этого хватает, чтобы увидеть, что Марк цел. На лице небольшие ссадины и царапины, но крови нет. Грудь его часто поднимается и опускается, словно ему не хватает воздуха.

Лана стягивает с него шарф, расстегивает тулуп, чтобы ему было проще дышать, поворачивает его на бок.

Вжик-вжик-вжик.

— Очнись, — говорит Лана и снова трясет его за плечо.

Думает, что будет, если брат не очнется. Что ей тогда, наверно, придется тащить его на себе, если только отец не объявится раньше.

Достает флягу, льет ему на лицо немного воды. Марк приходит в себя и тут же начинает кашлять. Лана ждет, пока он прокашляется, помогает ему встать. На какое-то мгновение ей кажется, что он опять начнет заваливаться на своих ватных ногах, но брат стоит. Пока. Лицо бледное, потерянное. Выглядит так, словно сейчас заплачет.

— Мы должны найти папу. Сможешь идти?

Марк кивает и, похоже, только сейчас вспоминает, что случилось, потому как хватает Лану за руку, прижимаясь к ней всем телом, и нервно озирается по сторонам.

— Пауки ушли, — успокаивает его Лана. — Идем, идем.

Вжик-вжик-вжик.

Тянет его за руку, но Марк и без того держится за нее так крепко, что ей трудно идти.

— Пусти, не хватайся ты так. Пусти. Просто не отставай.

Но Марк не слышит, идет рядом с ней, шаг в шаг, вдох-выдох, сжимает ее руку своими маленькими ладошками, боится ее потерять. Даже сквозь куртку Лана чувствует, как он дрожит.

Вжик-вжик-вжик.

В луче фонаря — только повисшая в воздухе пыль. За этой пылью Лана не сразу замечает гору обломков прямо посреди туннеля. Пытается её обойти, водит фонарем влево-вправо, вверх-вниз, но проход завален окончательно и бесповоротно. Что бы отец там ни взорвал, силы взрыва хватило, чтобы обрушить потолок туннеля.

Это невозможно, думает Лана, а потом: отца завалило камнями. Внутри все холодеет.

— Туннель завалило.

Марк сначала не понимает, что она хочет сказать, но потом до него наконец доходит. Поднимает на нее глаза, которые кажутся желтыми в свете фонаря.

Вжик-вжик-вжик.

— А папа?

— Папа — там, — сглатывает Лана, показывает рукой на обвал. — Мы не сможем…

Она не успевает закончить предложение, как он вырывается из ее рук, забирается на обломки и начинает раскидывать камни.

— Папа! Папа!

Лана хватает Марка за ворот куртки, тянет к себе.

— Стой! Камни могут обрушиться. Перестань, прошу тебя!

Марк сопротивляется, пытается вырваться, но она держит его крепко. Так крепко, как никогда никого не держала. Отца уже потеряла. Двух потерь в один день она не выдержит. Пока она пытается удержать Марка, фонарь гаснет, оставляя их в полной темноте.

Стоят, обнявшись. Марк дрожит, словно его холодной водой облили. Лана чувствует, как бьется его сердце, и думает: только бы он не потерял сознание.

Пытается его успокоить, гладит по голове, шепчет какие-то ласковые слова. Сама себе удивляется, откуда в ней такая забота. Целует его в макушку. Голова его пахнет сосновым лесом. Не отдам тебя темноте, думает. Мы теперь только вдвоем.

Но Марк больше не борется, не пытается вырваться из ее рук, просто молча дает себя обнимать. Несколько раз зовет отца в темноте, поначалу громко, а потом все тише и тише. Лана тоже пытается, ищет щели в завале, подносит губы к самым камням, но обломки поглощают их голоса, не пропускают на другую сторону.

Или там больше нет никого живого.

Когда они теряют надежду и уже решаются двигаться дальше, то слышат какой-то звук, как будто скребется кто-то, а потом вроде бы голос отца:

— Ла… ой.

— Папа! — кидаются оба к камням.

— С ва… се по…ке? — голос его такой приглушенный и слабый, что кажется, он говорит с ними с другой планеты.

— Да! Да! — кричит Лана, складывая ладони лодочкой и прижимая их к валунам. — Ты на той стороне?!

— Да… Не… можете… ам… о…. идти.... дальше….

Марк смотрит на Лану.

— Я не понимаю, что он говорит.

— Он говорит, что мы должны идти дальше, — растерянно отвечает Лана.

Брат машет головой.

— Мы тебя вытащим! — снова кричит Лана вглубь завала.

Кричит, а сама думает: как? Любой валун тяжелее их обоих, вместе взятых. Даже если они сдвинут один, то на следующий у них сил не хватит. К тому же можно устроить новый обвал, и тогда они окажутся под камнями.

Отец словно читает ее мысли.

— …шком опасно… я…иду …. через… горы…. ждите меня …. ороде… у ворот.

Марк снова качает головой.

— Мы не бросим его тут. Не бросим, слышишь?

Кидается на валуны.

— Папа! Мы тебя сейчас достанем!