Станция «Европа» - Ким Евгений

Вспышка разрывает тьму.

У нее перед глазами все плывет, на какое-то мгновение Лане кажется, что выстрела не было, а ружье просто испустило свет, как какой-то мифический артефакт, созданный для того, чтобы отгонять орков. Но через секунду ее барабанные перепонки разрывает боль, и она понимает, что ее просто-напросто оглушило еще до того, как она успела услышать звук.

Выстрел разносит тварей на части: лапы, глаза, клешни, какие-то кишки — разлетаются по туннелю, словно иголки с сосны во время пурги.

Отец давит ей в спину, заставляя Лану повернуться на сто восемьдесят градусов.

Выставляет ружье, направляет его на тварей на Ланиной стороне.

Пауки зачарованно глядят на черный ствол сотнями глаз, словно пытаются силой мысли переманить его на свою сторону, заставить развернуться на своего хозяина, плюнуть огонь ему в лицо, стереть с него все человеческое — и заставить его гнить, гнить, гнить.

Но отец сильнее.

Вспышка. Снова Лана теряет зрение на секунду. И по-прежнему ничего не слышит. Интересно, она оглохла навсегда?

Чувствует брызги от разлетающихся на куски тварей у себя на лице. Хочется вытереться, но в руках факелы.

Отец открывает рот, что-то кричит ей, но, кроме каких-то вибраций, ее уши не улавливают ничего. Все же понимает: отцу нужно перезарядить ружье.

Пока отец лезет за патронами, она размахивает факелами — попробуй подойди. Кыш-кыш.

Повсюду — ошметки. Смердит так, что её вот-вот вырвет. Но Лана думает лишь о том, что надо дать отцу время.

Сколько у него патронов? — думает она, прижигая одну тварь, которая подошла слишком близко. Паук визжит и брызжет какой-то жидкостью. Капли попадают Лане на руку, обжигая ее.

Она вскрикивает от боли и роняет факел, который тут же гаснет.

Тут же её кусают в другую руку — и она роняет второй факел.

Факел падает, но не гаснет.

Черная тень летит на нее, растопырив все восемь лап, выпучив все восемь глаз.

Так выглядит смерть, думает Лана, закрывая одной рукой лицо, а другой живот.

Отец, должно быть, снова стреляет, из ствола вылетает яркое пламя.

Да будет свет

А затем ее лицо облепляет что-то очень мокрое и жутко вонючее. Лана складывается пополам, и ее рвет какой-то желчью, потому что все, что она сегодня ела — несчастный бульон из остатков вчерашнего кролика.

За спиной у нее отец снова — она видит отразившийся на потолке всполох — бахает из ружья.

Лана выпрямляется. Пора пускать в ход лук и стрелы.

Но в тот момент, когда Лана хочет запустить руку за спину к колчану, она замечает, что Марка нет рядом.

Сквозь боль и звон в ушах до нее долетает слабый крик. Даже не крик, а вибрации воздуха.

Поднимает факел, пинает тварь, которая пытается укусить ее за ногу, и светит в темноту.

— Папа!

Это Марк. Она видит его. Точнее, части его тела. На мгновение ей кажется, что пауки расчленили его и тащат по частям вглубь туннеля. Но потом его тело целиком всплывает на поверхность: десятки тварей уносят его во тьму, подальше от света факела, подальше от людей, туда, где его можно будет спокойно разорвать и сожрать.

— Марк! — кричит отец в темноту, но не может сдвинуться с места, твари облепили его, рвут штанины, куртку, тянутся к шее.

Он скидывает их с себя, швыряет бесполезное ружье на пол, достает топор, который постоянно носит на бедре. Топор отсекает паукам лапы, разрубает их тела, но они лезут на него без остановки, как голодные волки на раненого бизона.

Лана чертыхается и бежит за Марком. Ей не хочется оставлять отца в темноте, но, если твари унесут брата в туннель, ей его уже не найти.

Пауки не успели уйти далеко. Их тела не приспособлены для того, чтобы нести на себе такой вес, поэтому Марк то сползает на землю, то снова оказывается у них на спинах. Пауки клацают челюстями, издавая потрескивающие звуки, наверное, делят добычу между собой.

Хрен вам, а не добыча.

Она представляет себя Рыжей Соней, одной из героинь комиксов, пачку которых она всегда носит с собой в рюкзаке. Отец сто раз говорил ей, что она должна от них избавиться, чтобы освободить место для нужных вещей, но она только отрицательно качала головой: это — нужные вещи.

Пламя от факела рассекает тьму по дуге.

Я — Рыжая Соня, думает Лана, прорубаясь сквозь армию тварей, размахивая факелом как мечом. Моя сила в храбрости, и никакая беременность не сделает меня трусихой.

Твари визжат и разбегаются в стороны, подальше от пламени, единственной силы, которая имеет над ними власть и которую они никогда не подчинят себе.

Нет ничего древнее огня. Нет ничего сильнее чистого пламени, выжигающего всю нечисть, испепеляющего гниль, изгоняющего тьму.

И свет во тьме светит.

Брат лежит на земле, раскинув руки и ноги в стороны, глаза стеклянные, смотрят куда-то в пустоту, словно вбирая ее в себя, а вместе с ней и тьму.

Лана хватает его за грудки, ставит на ноги. Удивляется, откуда в ней столько силы, что она одной рукой может поднять брата с земли.

Марк как мешок: ноги гнутся, тело складывается пополам, голова закидывается, хочет снова упасть на пол. Лана трясет его за плечо.

— Очнись! — кричит ему на ухо.

Марк переводит взгляд на нее.

Кажется, узнает.

Прижимается к ней всем телом и давай плакать.

Боковым зрением Лана видит, что сзади летит кто-то. Просто тень. Просто смерть.

Разворачивается.

Встречает тварь факелом.

Факел входит в плоть так глубоко, что, кажется, факел вот-вот погаснет.

Но плоть шипит — и тварь падает замертво на пол.

Факел горит.

Гори, гори, не смей погаснуть, заклинает она пламя.

Со всех сторон раздается визг взбешенных тварей, упустивших еду.

— Пошли вон! — машет она факелом перед армией пауков.

Стоят, двигаются как единое целое, как море: вперед-назад, влево-вправо, словно танцуют под какую-то музыку, которую только они и слышат. Музыку туннеля. Музыку смерти.

Ближе не подходят, но и не отступают. Сверлят глазами. Думают, как подобраться, как содрать шкуру с нее и брата, добраться до их сердец.

Из темноты раздается крик.

Отец.

Лана тычет в пауков факелом, но они не двигаются с места, лишь отступают в сторону от огня, а потом снова смыкают строй. Решили, что им хватит того, что остался в темноте. Главное теперь не пустить к нему хранительницу огня, а уж их сородичи как-нибудь там разберутся.

— Папа! — ревет Марк.

Хочет броситься сквозь массу пауков, но Лана хватает его за шкирку.

Куда. Путь закрыт. Спрячься за меня.

Марк орет, развалив рот.

Зовет папу.

— Держи факел, сможешь? Держи так, словно твоя жизнь от этого зависит.

Впрочем, так оно и есть.

Лана снимает с плеча лук, вставляет стрелу. Целится в одну из тварей, в ту, что пялится на нее наглее всех. Как будто насмехается над ней.

Лана отпускает тетиву.

Вжих.

Стрела прошивает тело твари.

Паук складывает лапы и расстилается на полу.

Лана закидывает руку за другой стрелой, когда слышит крик отца. Из-за эха и боли в ушах не сразу понимает, что он кричит.

В темноте, там, где должен стоять отец, что-то сверкает. Снова. И снова.

Зажигалка.

Что он делает, думает Лана, но не успевает ничего решить, так как в этот момент темноту разносит в клочья. Мир разлетается на части и все наполняет огонь и свет.

Папа, думает Лана. Удар от взрыва такой, что ее поднимает в воздух, закручивает в безумном водовороте, несет с такой силой, словно ее сбила с ног горная лавина.

Уже в полете она понимает, что именно кричал отец.

Бегите.

А затем она ударяется головой обо что-то твердое — и все-таки наступает тьма.

И у этой тьмы есть имя.

Гниль.

Глава 8

Кто-то зовет ее по имени.

Тьма такая густая, что Лана не может понять, откуда идет звук. Может, ей все кажется. А может, это тьма пытается заманить ее в ловушку. Притворяется, что знает ее.