Станция «Европа» - Ким Евгений

— Тут точно никого нет?

— Точно. Просто тени и эхо.

Лана думает, что отцу, наверное, тоже страшно. Только он в этом никогда не признается. Будет до последнего говорить, что все хорошо, пока не станет уже поздно — тогда достанет свое старое ружье из-за плеча и бахнет из него так, что уши час потом будут звенеть. Сколько раз так было. Все хочет делать сам, от всего их бережет. Особенно Марка. На цыпочках вокруг него ходит, на плечах его готов носить, лишь бы он не утомился, “у него ведь больное сердце”.

Марка ей жалко, и она по-своему любит его, но ей кажется, что, если бы отец не носился с ним так, сердце Марка окрепло бы само. Хотя, конечно, откуда ей знать, она не врач. Да и сто раз видела, как брат бледнеет и падает в обморок. Но иногда ей кажется, что слишком много заботы убивает так же, как ее отсутствие.

Ноги начинают гудеть от ходьбы по твердому покрытию. Как только люди раньше ходили по такой поверхности целыми днями? Лана пытается понять, сколько они прошли. Километра два, может быть.

Лана пытается сделать глубокий вдох, но воздух в туннеле такой густой, что ей кажется, будто ее легкие заполняет не кислород, а какой-то кисель. Темнота, думает она, я дышу темнотой. От этой мысли сердце ее начинает биться чаще и ей кажется, что она задыхается. Только не сейчас, думает она.

Такое бывало с ней и раньше. Первый раз — когда умерла мама. Тогда ей казалось, что она вот-вот задохнется, грудь словно сдавил кто-то. Отец обнял ее тогда и сказал: “Не пытайся дышать, задержи дыхание”. Ей показалось, что он хочет ее убить. “Не дыши, не дыши, говорю же, будет хуже, задержи дыхание, Лана, Лана, не дыши”. Она сдалась, перестала бороться, просто лежала и умирала — но смерть не пришла и через минуту она поняла, что способна дышать снова. Никогда еще воздух не казался ей таким свежим, хотя она лежала на полу в доме, где все пропахло столетней затхлостью.

Лана смотрит отцу в спину. Что-то его беспокоит. То, как он водит факелом, как глядит куда-то в потолок, хотя там ничего не разглядишь, как прижимает к себе Марка, который плетется рядом с ним, словно его ведут на заклание.

Откуда это “на заклание” взялось, думает Лана, откуда все это берется? Опять трогает живот. Вот откуда, во мне теперь жизнь, и Бог так, наверное, говорит со мной. Но Бога нет, ведь нет же? Это все беременность. Она вспоминает, что когда мама носила Марка, то тоже говорила странные вещи.

Лана догоняет отца. Он молчит, не смотрит на неё, но по лицу его Лана видит, что отец напряжен, как будто ждет чего-то. Брови сдвинуты, губы сжаты в такую тонкую линию, что их даже не видно из-под усов. Желваки на лице играют.

Последний раз он такое же лицо делал, когда они разбудили пещерного тролля. Встал ночью посреди пещеры и пялился в темноту, словно пытался силой воли разогнать ее. Что ты стоишь, спросила она его тогда, а он как закричит: “Тролль!” — схватил за шкирку Марка, который уже давно спал, закинул его себе на плечо, на другое плечо рюкзак. И тут раздается вопль тролля, который до сих пор страшно вспоминать.

Вылетели они из пещеры — и в сугроб ближайший с головой. Тролль вышел следом и давай реветь, так что сугробы дрожали, а они друг к другу жмутся. Отец Марку рот зажимает, чтобы тот не мог даже пискнуть, а Марк лежит, глаза на Лану вылупил — и писает в штаны, да так много, что лужа растекается и растекается по снегу, уже и ее штанина мокрая. А тролль все ревет и ревет, и ходит вокруг пещеры. Она уже не помнит, сколько они там пролежали, но с тех пор пещеры они обходят стороной.

Лана трогает отца за плечо.

— Не молчи.

— Здесь кто-то есть.

— Где?

Он оглядывается, светит факелом по сторонам, но вокруг просто пустой туннель. Бетонные стены, бетонный пол, тьма куда ни посмотри, ни души.

— Там, — отвечает и кивает на потолок. — Слышишь?

Лана смотрит наверх, там ничего не видно, просто чернота. Но затем до нее долетает звук, будто кто-то скребется и шепчется в темноте. Такой звук бывает, когда в пургу заледенелые снежинки по сосновой коре стучат.

Тап-тап-тап-тап-тап.

— Идем, — шепчет отец. — Не смотри туда. Пусть тьма будет тьмой.

Но Лана уже достает фонарь из кармана и наводит на потолок. На какое-то мгновение она замирает, пытаясь понять, что видит — и не может. Такое ощущение, что потолок живой и движется под светом ее фонаря, как кипящая вода в котелке, как снежная стена во время метели.

И тут с потолка на нее падает паук.

Глава 7

Она застывает на месте, не в силах пошевелиться.

— Лана! — кричит отец.

Толкает ее.

Марк визжит так, что закладывает уши.

Она падает на бетонный пол.

Фонарь вылетает из рук — крах! — разбивается о землю.

Лана чувствует удар копчиком о землю, но боли нет. Боль придет после. Сейчас она думает лишь о том, чтобы не выронить из рук факел.

Паук приземляется на лапы в паре метров от нее. Огромный. Таких пауков никогда не было и быть не может. Лана это знает. Пауков она никогда не встречала, но видела картинки в книжках, которые они иногда находили в заброшенных библиотеках: “Мир животных”, “Наша планета”, “Путеводитель по Австралии”.

Он размером с крупную собаку, тело покрыто толстыми пластинами, которые двигаются друг под другом, словно броня, лапы как ветки черной березы: толстые, мохнатые, мощные, на их концах темнеют изогнутые когти, потрескавшиеся от времени и холода.

Такие когти превратят любую одежду в лоскуты, вспорют любой живот, перережут любую глотку. Во рту у него жвалы и щелкает что-то, словно кости мертвеца в мешке стучат друг о друга. На голове восемь черных глаз, по четыре с каждой стороны, каждый глаз размером с кулак ребенка — пустые и в то же время глубокие, как заброшенный колодец: смотришь в них, и кажется, что тебя засасывает в какую-то гниль, где человеку не место, где тьма и вечный холод, откуда единственный выход — смерть.

Лана взмахивает факелом как раз в тот момент, когда паук прыгает на нее.

Удар.

Тварь отпрыгивает от пламени, как теннисный мячик от ракетки.

Откуда-то возникает отец и протягивает ей руку, помогает встать на ноги. Марк вжимается так сильно в его бок, что кажется: они один организм, ошибка природы, соединившая в одно тело мужчину и маленького мальчика.

— Ты в порядке?

Лана кивает, смотрит на паука.

Тварь сжимается в комочек у стены туннеля, гладит лапами то место, где у нее были глаза. Даже в свете факела Лана видит, что глаз больше нет — пламя сожгло их, и теперь на их месте как будто лопнувшие волдыри.

Она делает шаг к пауку, чтобы добить его, как вдруг с потолка раздается какой-то звук и рядом с ней падает еще одна тварь. Затем еще одна. И еще.

— Папа! — истошно вопит Марк.

Вокруг твари. Одна, две, три, четыре, десять, двадцать… Света от факелов не хватает, чтобы увидеть, сколько.

Легион.

Стучат своими когтями о бетонный пол, пожирают их своими черными глазами, перебирают лапами в предвкушении.

Лана выкидывает руку с факелом вперед, машет им. Отец делает так же со своей стороны.

Пауки пятятся назад. Огонь их пугает, но они словно выжидают подходящий момент, чтобы броситься. Тогда их уже ничего не спасет от этих тварей.

Отец отдает ей свой факел, кричит прямо в лицо, брызжа слюной:

— Прикрой меня!

Она чувствует спину отца, но не видит, что он делает. Марк втискивается между ними, он уже не кричит – пищит. Если не сойдет с ума, станет сильнее, думает Лана. Она стоит, вытянув обе руки в стороны, в каждой по факелу. Если посмотреть на них со стороны, можно подумать, что они герои какой-то старинной картины, картины ужасов, написанной художником с больным воображением.

Лана разворачивается к отцу.

Алекс заряжает ружье, взводит курок. Длинные волосы в беспорядке, налипли ему на лицо. Рот открыт, грудь поднимается и опускается так, словно он только что поднялся в гору с Марком на плечах. Но в его глазах Лана видит то, чего давно уже не видела. Тихую ярость.