Что скрывает прилив - Крауч Сара

– Делла, ближе к делу, – прервал ее шериф. – Что там со скандалом?

– Ох, ну так вот. Несу я, значит, Кевину, Ким и малюткам тарелки со свиной вырезкой и слышу, как они вовсю обсуждают утреннюю сцену в гавани. Доктор Лэндри, насколько я поняла, катала Элайджу на лодке; а когда они вернулись в гавань, между ними возникла перепалка, и он вроде как схватил ее за руку. День выдался теплый, в гавани собралась масса народу, и вот она у всех на глазах крикнула, чтобы он проваливал, и умчалась в открытое море.

– Ну и ну! Что ж, Делла, спасибо. – Шериф поднял кружку. – Я хотел сказать, спасибо за кофе.

Делла скрылась в кухне, а Джереми изобразил пальцем в воздухе галочку.

– А вот и мотив.

10

26 сентября 1988 года

Затаив дыхание, Элайджа присел на корточки у дерева, прижал к щеке натянутую тетиву и устремил взгляд в шелестящие заросли папоротника. Кролик дразнил его, то поднимая голову из зарослей, то скрываясь в траве; вынырнет на секунду, посмотрит на него и снова исчезнет в кустах. Кролик чувствовал его присутствие. Элайджа не стал маскироваться и, застыв на одном месте, сумел расположить к себе зверька, который все смелее выглядывал из убежища, словно признавая, что охотник стал частью леса.

Элайджа пару раз сопровождал отца на охоте, но ни разу не стрелял в живое существо. Лук в руках он держал один-единственный раз, когда подростком целился в мишень, которую нарисовал на картонной коробке и повесил на забор.

Не сказать, что он боялся стрелять: его пугала пауза, что наступит через секунду, когда он склонится над зверьком, а тот будет глядеть на него мертвыми глазами; когда живот скрутит понимание, что он отнял жизнь. Но сегодня все было иначе. Элайджа вышел на охоту не из пустого интереса. Прошло несколько месяцев с его возвращения, приближалась зима. В морозилке у него было пусто, а денег на мясо дороже вареной колбасы не хватало. Вот почему Элайджа повесил на плечо отцовский лук и отправился в лес.

Кролик высунул нос, подергивая усиками, будто учуяв его запах. Понемногу, дюйм за дюймом, зверек выбирался из-за папоротников. В тот миг, когда показался хвостик, Элайджа отпустил тетиву – и стрела, летевшая со скоростью больше ста миль в час, вонзилась кролику прямо в бок. Смерть наступила почти мгновенно: пара судорожных подрагиваний, пронзительный писк, и кролик повалился на бок и затих. Элайджа поднялся, подрыгал ногами. Правая совсем онемела: от колена к ступне бегали противные мурашки.

Он приблизился к кролику – тот и вправду смотрел на него круглым невидящим глазом. Элайджа ждал, когда же нахлынут угрызения совести, но не ощущал ничего, кроме урчания в желудке. Он вытер стрелу о листья папоротника, вложил обратно в колчан, взвалил добычу на плечо и побрел к дому.

Свежевание тушки оказалось еще более неприятным занятием. Элайджа знал, как это делается, хотя и не выносил вида крови. На охоте отец всегда убивал сам, щадя чувства сына. Но ставил условие: хочешь есть – учись разделывать дичь и готовить. В детстве Элайджа подчинялся скрепя сердце, но теперь понимал отцовскую мудрость. И если у него будет сын, он научит его тому же.

Элайджа положил лук на крыльцо. Он и рад был бы прикончить кролика каким-нибудь менее кровожадным способом – например, свернуть ему шею, – да вот только, чтобы охотиться с голыми руками, ему недостает сноровки. В следующий раз можно поставить в лесу капкан. По сравнению с острой стрелой, вспарывающей живот, мгновенный перелом шеи казался куда более гуманным.

Элайджа приготовил половину кролика на маминой чугунной сковороде, и от восхитительных запахов в животе заурчало. Убедившись, что мясо хорошо прожарилось, он вышел со сковородкой на крыльцо и за считаные минуты расправился с завтраком. Откинулся на спинку стула и промокнул рот салфеткой, впервые за многие недели чувствуя, что наелся. И очень вовремя. Сегодня ему понадобятся силы. Сегодня он побежит в резервацию.

Завернув и сунув в морозилку остатки мяса, Элайджа вышел на улицу и приступил к утренним хлопотам. Первым делом он отнес ведерко корма в курятник. Гудини с парочкой золотистых кур еще не проснулись. Тогда Элайджа легонько потряс сеткой, и птицы подняли головы, устремив глаза-бусинки на ведро.

– А вот и завтрак, – сказал Элайджа, раскидывая горсти зерна. Птицы слетели с насеста и поспешили к еде. Элайджа рассмеялся. Они вечно набрасывались на корм так жадно, словно голодали месяцами: дрались друг с другом за одно зернышко, хотя под носом их были рассыпаны сотни. Элайджа прошел вглубь курятника и приподнял дверцу деревянного ящика, в котором спали куры. В центре гнезда он заметил коричневое яйцо, еще теплое, и схватил его.

– Ура! – прошептал он. Обнаружив, что курица начала нестись, Элайджа испытал радость сродни той, что охватывала его в детстве, когда он находил в траве пасхальные яйца.

После этого Элайджа протянул шланг в огород и обильно полил грядки. Сентябрь в Пойнт-Орчардс выдался на редкость засушливым: за три недели не выпало ни капли дождя, да и в ближайшее время осадков не предвиделось.

Чтобы оттащить шланг обратно к колодцу, он срезал путь через сарай. Внутри сушились выложенные в два с лишним ряда дрова, земляной пол вокруг колоды был тщательно выметен, а на стене, подальше от сырости, висел топор. Проходя вдоль высокой поленницы, Элайджа оглядел ее с гордостью за проделанную работу.

Вернувшись в дом, он откопал в шкафу пару поношенных кроссовок и осмотрел их, чтобы оценить степень ущерба. Сетка слегка порвалась, но подошвы целы. Сгодится. Элайджа натянул футболку и шорты, принялся завязывать шнурки и ощутил трепет, похожий на тот, что охватывал его перед началом кросса. В последнее время он несколько раз пробежался до озера и сегодня молил, чтобы телу хватило сил преодолеть расстояние в четыре раза больше, хотя отнюдь не был уверен, что ноги прислушаются к его просьбам.

Для начала Элайджа затрусил вниз по дороге в легком темпе. На термометре перевалило за двадцать пять градусов; очень скоро на висках выступил пот и полился за воротник. Частенько на поворотах выныривали автомобили; тогда он останавливался и в приветствии вскидывал руку.

Элайджа бежал вдоль испещренной светом и тенью снежной полосы, вьющейся по обочине; за деревьями мелькали симпатичные летние коттеджи, похожие на кукольные домики, окруженные частоколом. Сделав крутой поворот, он заметил коричневую табличку, гласившую: «До резервации Священная Гора 1 миля», и на бегу провел по ней пальцами. Пока Элайджа взбирался на пологий холм, сосновый лес начал редеть и вскоре остался позади. В резервации, конечно, попадались деревья, но славились ее земли своими пашнями. Плодородными равнинами, раскинувшимися у подножья восточных гор. На лоскутном одеяле полей, пропитанных дождем и солнцем, многие скваломы собирали сено, выращивали кукурузу и даже тюльпаны.

Несколько минут спустя Элайджа поднял голову и разглядел вдалеке границу резервации, на которой возвышался огромный деревянный щит с надписью «Въезд в резервацию Священная гора». Когда асфальт под ногами сменился землей, он перешел на шаг. Впереди, чуть больше чем в полумиле от границы, замаячил первый дом – это был дом Накиты.

Элайджа нечасто бывал в резервации. Во время их совместных тренировок Накита всегда приходила к нему сама, и лишь пару раз он заезжал за ней на отцовской машине. Он хорошо запомнил это место, хотя в дом не входил. Небольшая, но крепкая хижина. В памяти промелькнуло: отец Накиты, зажав в руке топор, чинит крыльцо. Накита всегда ждала его у грунтовой дороги и запрыгивала в машину, на прощание помахав бабушке, сидевшей на крыльце.

Элайджа шел по дороге, оставляя на влажной почве глубокие следы. Он понимал, что не готов. Следовало заранее подумать, что он ей скажет. Вдруг она так и не простила ему отъезд? Вдруг спустя столько лет она его не узнает? Или узнает и захлопнет перед ним дверь?

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».