Горничная наблюдает (ЛП) - МакФадден Фрида

– Спокойной ночи, мама, – сонно отвечает он.

Отходя от кровати, я бросаю взгляд в окно. Сегодня почти полная луна, и она ярко освещает наш идеально подстриженный задний двор. К лету, держу пари, у нас будет самый красивый двор в округе. Энцо об этом позаботится.

Но внимание вдруг притягивает нечто за забором.

Двор Лоуэллов.

Я думала, Энцо дома, желает детям спокойной ночи, как и я. Но нет – его дома нет. Почему–то он на заднем дворе у соседей. И, похоже, не работает. Стоит рядом с Сюзетт и разговаривает.

Я некоторое время наблюдаю за ними из темноты спальни сына. Всё может быть совершенно невинно. В конце концов, они соседи и вместе возились во дворе. Но что–то не даёт покоя. Уже десять вечера. Что он там делает?

Он её не трогает. Не целует. Просто разговаривает с ней. Но всё равно – что–то не так.

Я не могу избавиться от ощущения, что Энцо от меня что–то скрывает.

Глава 18.

Шесть утра. Кто–то ломится в наш дом.

На этот раз это не тот скребущий звук, что я уже слышала несколько раз, пытаясь понять его источник. Я убедила себя, что где–то внизу ветка царапает окно, но сейчас – совсем другое. Громкие шаги. Хлопанье двери. Звуки, от которых я сажусь в постели, хотя мой муж рядом всё ещё мирно посапывает. Наш район считается безопасным. Здесь не должно происходить ничего подобного.

Громкий стук снизу заставляет меня вздрогнуть. Что это? Вторжение в дом? Если да – что нам делать? У нас нет оружия. Когда–то Энцо держал пистолет, но после рождения Ады избавился от него – боялся за безопасность ребенка.

Придётся звонить в 911 и надеяться, что они приедут быстро.

Энцо крепко спит, не подозревая о «нападении». Вчера он лёг так поздно, что я так и не успела спросить, о чем он говорил с Сюзетт на заднем дворе. Но сейчас это последнее, о чём я думаю.

Я сильно трясу его за плечо.

– Энцо, – шиплю я. – Кто–то вломился в дом. Я вызываю полицию.

– Чего? – он трёт глаза, голос с утренней хрипотцой. – Кто–то вломился в наш дом?

– Разве ты не слышишь?

Он замирает, прислушивается.

– Марта? Нет?

– Марта? – я едва не вскрикиваю. – Как Марта оказалась у нас в шесть утра? Как она вообще могла войти?

– Я дал ей ключ.

Я уставилась на него в ужасе.

– Ты дал ей ключ? Зачем?

– Чтобы не будила тебя, когда приходит убирать, – стонет он, откидываясь на подушку. – Спи, Милли.

И тут я слышу внизу пылесос. Ладно. Он прав. Грабители не пылесосят гостиную. Значит, это действительно Марта.

Но даже зная, что нас не грабят, я не могу заснуть. Сердце всё ещё колотится. Я встаю и иду в душ. День можно начать раньше – всё равно скоро поднимать Нико, а он вечно не хочет вставать.

Через полчаса я спускаюсь вниз, свежая, одетая, с мокрыми волосами. Хочу взять банан на кухне и не мешать Марте, когда она убирает. Она, как правило, очень аккуратна.

Но на кухне её нет.

Она стоит у нашего стола в углу гостиной – не убирает, а роется в одном из ящиков. Я несколько секунд просто смотрю на неё, не веря своим глазам. Что, чёрт возьми, она делает? Я никогда не рылась в чужих ящиках, убирая дома клиентов.

– Марта? – наконец произношу я.

Она поднимает голову. Я плохо её знаю – мы с ней почти не разговаривали, не считая тех редких слов, которыми мы перебросились друг с другом – но виноватое выражение на лице ни с чем не спутаешь. Правда, она быстро берёт себя в руки.

– Мне нужно было оставить вам записку, – спокойно говорит она. – Искала ручку и бумагу. У нас почти закончился чистящий спрей.

У нас? Возможно, так и есть. Но я готова поспорить, что ей были нужны не ручка и не бумага.

Марта возвращается на кухню. А я стою посреди комнаты, всё ещё переваривая увиденное. Она рылась в моих ящиках – в моём доме. Это уже перебор. И пусть Сюзетт её рекомендовала, что–то в этой женщине мне никогда не нравилось. Жаль, что избавиться от неё будет непросто.

Но как вообще уволить человека? Да, я знаю, как это бывает, – со мной так поступали, – но сердце всё равно колотится, и давление явно подскакивает.

Я уже собираюсь сесть на диван, чтобы всё обдумать, но не выходит. Хорошо, что я в тапочках: перед диваном весь пол усеян битым стеклом. Только теперь я замечаю, что ваза с журнального столика опрокинута. Цветы валяются на полу, повсюду – осколки.

Отлично. Ещё одна причина уволить Марту.

Я шагаю на кухню, стараясь не наступить на стекло. Странно, что я не услышала звук бьющегося стекла. На кухне Марта спокойно протирает столешницу, распыляя спрей, который, кстати, еще не закончился.

– Марта, – говорю я, сдерживая раздражение. – Ты могла бы предупредить, что по полу разбросано стекло.

Она даже не поднимает головы.

– Какое стекло?

– Ваза. С журнального столика. Ты её опрокинула, и она разбилась. Повсюду осколки.

Марта наконец откладывает губку и смотрит на меня своими тускло–серыми глазами.

– Я не разбивала никакой вазы. Я ещё даже не начинала убираться в гостиной.

Серьёзно? Сначала она роется в моих ящиках, теперь отрицает очевидное. Не верю, что это та самая женщина, которую хвалила Сюзетт.

– Марта, – говорю я резко, – если ты что–то сломала, просто скажи. Я не собираюсь брать с тебя деньги, но хотя бы признай.

Она моргает и спокойно отвечает:

– Я ничего не ломала. Но если бы ломала, призналась бы.

– Тогда кто это сделал? – вспыхиваю я. – Ваза что, сама упала и разбилась?

Невероятно. Я тоже когда–то разбивала посуду, когда убиралась. Но всегда признавалась – врать смысла нет. А она упорно стоит на своём.

И тут за спиной раздаётся голос:

– Что здесь происходит, дамы? Что за крики?

Энцо стоит у входа на кухню. Похоже, я всё–таки кричала. Мне казалось, что нет, но я чувствую, как пульсирует жилка на виске – так бывает, когда я говорю слишком громко.

Марта упирает руки в крепкие бёдра по обе стороны безупречно белого фартука.

– Мистер Аккарди, не могли бы вы передать вашей жене, что я не разбивала вазу в гостиной?

Вот это да. Теперь она ещё и настраивает моего мужа против меня. Становится все интереснее и интереснее.

– Я нашла её разбитой, когда спустилась утром. Кто же мог это сделать?

Энцо фыркает:

– Похоже, типичная работа Нико.

Конечно, Нико действительно часто что–то роняет или ломает. Но когда это случается, он всегда признаётся. Он не тот ребёнок, который оставит осколки и промолчит. Я знаю его слишком хорошо.

– Это был не Нико, – настаиваю я. – Он всё ещё спит.

Энцо бросает взгляд на часы.

– Ну, ему пора просыпаться.

Прежде чем я успеваю его остановить, он подходит к подножию лестницы и начинает звать сына. Минуту спустя Нико спускается, сонный, с растрёпанными волосами и заспанными глазами.

– Что случилось? – бормочет он, протирая глаза. – Зачем ты меня разбудил?

– Нико, – строго говорит Энцо, – ты разбил вазу в гостиной?

Повисает пауза. Мы все трое смотрим на Нико.

– О, – говорит он наконец. – Да.

Я смотрю на него в изумлении.

– Серьёзно? Почему ты мне ничего не сказал? Я чуть не наступила на стекло.

Он пожимает плечами.

– Ты спала. Ночью я проголодался, спустился за едой, задел стол, и ваза упала.

Отлично. Я знала, что он остался голодным – он ведь не доел ужин. Но всё же меня тревожит, что я не услышала, как что–то упало и разбилось. Что ещё я могу проспать?

– Мог бы хотя бы попытаться убрать, – замечаю я.

– Ты же говорила мне не трогать битое стекло.

Это правда. Но всё равно… Я надеялась, что Нико уже стал чуть более ответственным – особенно теперь, когда он помогает Лоуэллам.

– Марта, – говорит Энцо. – Нам очень жаль, что мы подумали, будто это вы. Очевидно, мы ошиблись.

Он говорит великодушно. А ведь именно я её обвинила. А я слишком хорошо знаю, каково это – когда тебя несправедливо обвиняют. Женщина, у которой я когда–то убиралась, обвинила меня в краже кольца, а потом нашла его за унитазом – и даже не извинилась. Я не хочу быть такой женщиной.