Проклятье Вальденштейнов - Щитников Владислав

Но потом, в одночасье, я поднял глаза. Лес расступился. Всепоглощающий страх, что минуту ранее окутал мой разум, отступил – ныне я чувствовал лишь величественный трепет. Передо мной, во всей своей пугающей, монументальной красоте, предстало оно. Семейное поместье Вальденштейн.

III

Трёхэтажный каменный особняк – или, вернее сказать, небольшой замок в строгом викторианском стиле, чьи пропорции, однако, казались странно искажёнными, будто зодчий был безумен. Серый камень его стен, тронутый лишайниками и тёмными, точно запёкшаяся кровь, разводами сырости, дышал холодом веков. Казалось, само время выточило эти стены, придав им облик, что внушал трепет ещё до того, как разум успевал осознать увиденное.

В левом крыле, нарушая всякую симметрию, вздымалась к небу массивная замковая башня. Она была непропорционально велика для этого здания – мрачная, круглая громада, сложенная из тёмного, почти чёрного камня. Узкие бойницы, похожие на прищуренные веки, опоясывали её на разных уровнях, а на самой вершине, под острым шпилем, застыла каменная горгулья. Я не мог разглядеть её черты в сумерках, но чувствовал – она смотрит вниз, на меня, на порог этого места. Смотрит и ждёт.Но самое жуткое открытие ждало меня, когда взгляд мой опустился ниже, на окна первого этажа.

Огромные, стрельчатые, они не столько пропускали свет, сколько рассказывали историю. Историю семьи фон Вальденштейн. На одном из них, в багровых и золотых тонах, застыла сцена рыцарского турнира – победитель в латах пронзал мечом поверженного врага. На другом, выполненном в мрачных синих и зелёных оттенках, проступало лицо женщины с длинными распущенными золотистыми волосами и изумрудными глазами, полными такой нечеловеческой тоски, что у меня перехватило дыхание. Далее следовали сцены охоты, пира, венчания… Но чем ближе к башне, тем темнее становились краски.

Последнее окно, почти примыкавшее к башенной стене, было составлено из свинцово-серых и чёрных стёкол, и на нём угадывалась фигура той же женщины. А за её спиной стояло рогатое существо с когтистыми лапами— подобно горгулье, оно управляло её рукой, и она пронзала кинжалом сердце барона фон Вальденштейна. А в углу, на этом же окне, был рисунок, где это существо улетает на крыльях, держа в лапах ту самую женщину.

Стёкла кое-где были треснуты, свинцовые переплёты покосились, и от этого лица на витражах казались искажёнными, кривыми, словно корчились в немом страдании. Мне почудилось – или на миг мне действительно привиделось – что женские глаза на синем витраже скользнули в мою сторону, проводили меня, пока я стоял, не в силах отвести взгляда.

Дом молчал. Ни единого огонька не горело в этих сказочно-жутких окнах. Только горгулья на башне, казалось, чуть наклонила каменную голову, впуская меня в свои владения.

Едва я переступил за ворота, что отделяли мир от владений Вальденштейна, как вдруг сердце моё поразила тоска.

Она не нахлынула постепенно, нет. Она обрушилась разом, точно вся тяжесть этого проклятого места легла мне на плечи. Тоска была настолько осязаемой, что я мог бы, кажется, коснуться её рукой – она сгустилась вокруг меня незримым, липким туманом, проникала в лёгкие с каждым вздохом, смешиваясь с кровью. Ощущение жизни покинуло меня. Я словно перестал существовать.

Из моих глаз покатились слёзы. Я не мог понять их причины – в доме всё ещё никто не встретил меня, я не видел ни страданий, ни смерти, ни даже живого человека. Но слёзы лились сами, и мне хотелось плакать навзрыд, упасть на колени и биться головой о сырые камни двора. Тоска росла с каждой секундой, нарастала, точно чудовищная опухоль в груди, вытесняя собой все остальные чувства. Боль и скорбь окутали меня посмертным саваном.

Я почувствовал запах. Сначала он был едва уловим – нечто кислое, приторное, оседающее на языке неприятным металлическим привкусом. Но с каждым мгновением, с каждым моим неверным шагом по направлению к дверям, он становился всё гуще, всё невыносимее. Это был запах болезни. Тяжёлой, застарелой, безнадёжной болезни, какой пахнет в палатах для умирающих, где уже не помогают никакие лекарства и только ждут, когда страдания наконец прекратятся.

Запах пота – едкого, кислого, пропитавшего, должно быть, каждую подушку, каждую простыню в этом доме. Запах, перемешанный с призрачным звуком болезненного кашля, что, казалось, доносился отовсюду сразу: из приоткрытых окон, из-за тяжёлых дубовых дверей, из подземелья, что зияло где-то под моими ногами. Кашель этот бил в ноздри сильнее самого запаха.

Тело моё ослабло. С каждой секундой слабость нарастала, разливаясь по мышцам тяжёлой усталостью. Я чувствовал, как силы покидают меня, словно и впрямь подхватил эту неведомую болезнь, что точила обитателей Вальденштейна. Лоб покрылся липкой испариной, дыхание сделалось прерывистым и хриплым. Где-то в груди зародился противный, щекочущий зуд, грозящий перерасти в кашель – в тот самый кашель, что мерещился мне из каждого угла.

Мои ноги подкосились. Я опёрся рукой о холодный, влажный камень стены, чтобы не упасть. Перед глазами поплыли круги – чёрные, багровые, золотистые, точно осколки тех самых витражей, что глядели на меня пустыми глазницами окон. Я стоял так, ловя ртом воздух, чувствуя, как тоска, боль и этот проклятый запах пожирают меня заживо.

И в этой полуобморочной тьме, в этом забытьи между жизнью и смертью, мне почудилось, что тяжёлые двери распахнулись. Я упал на колени, и последнее, что помню, – как некий силуэт приблизился ко мне.

Глава 3. Александр

I

Я пришёл в себя лёжа на диване в большой гостиной. В глазах всё ещё мутилось, предметы плыли, теряя очертания, и комната казалась огромным аквариумом, наполненным мутной, тяжёлой водой. В груди всё ещё тлелась та самая невесть откуда взявшаяся тоска – но теперь она ощущалась почти привычной, словно я жил с ней уже долгие годы, словно она всегда была частью меня, просто дремала до поры.

– Как вы себя чувствуете? – раздался голос надо мной.

Я повернул голову. Рядом стоял мужчина пожилых лет, одетый в строгий чёрный фрак. На груди его, вышитый золотой и багряной нитью, красовался фамильный герб – та самая горгулья, что взирала на меня с башни. Вблизи она казалась ещё страшнее: оскаленная пасть, распахнутые крылья, когти, впившиеся в невидимую добычу. Дворецкий смотрел на меня с бесстрастным лицом, но в глазах его читалась тревога.

– В порядке, – ответил я скрипучим голосом. Пересохшая гортань едва пропускала звуки, каждое слово царапало горло.

– Возьмите, попейте.

Он протянул мне стакан воды. Стекло было холодным, даже ледяным – или это мои пальцы горели в лихорадке? Я с дикой жаждой вцепился в стакан и выпил до дна, чувствуя, как живительная влага растекается по иссушенному нутру.

– Благодарю, – выдохнул я, возвращая стакан.

– Приветствую, мой старый друг, – раздался голос из-за спины дворецкого.

Сердце моё дрогнуло. Из полумрака гостиной выступила фигура. Это был Александр.

Я узнал его сразу – эти острые, аристократические черты лица, эту благородную бледность, что всегда отличала его от простых смертных. Но сейчас бледность эта была иной. Не той изысканной бледностью меланхоличного поэта, какой она казалась в юности. Теперь это была мертвенная бледность – восковая, полупрозрачная, какая бывает у тех, кто уже одной ногой в могиле. Глаза его, некогда живые и искрящиеся, потускнели и ввалились, окружённые тёмными кругами, точно синяками.

– Ты болен, мой друг? – я приподнялся, переходя из лежачего положения в сидячее, и опёрся рукой о резную спинку дивана.

– Я болен горем и тоской, мой друг, – тихо ответил он, опуская свои большие карие глаза. – Мне очень больно…

– Я получил твоё письмо, – сказал я, вглядываясь в его лицо. – И первым же поездом направился сюда.

– Письмо? – переспросил он медленно, словно пробуя слово на вкус. – Но я не писал никакого письма… – Он замолчал, на миг прикрыл веки, потом вновь опустил взгляд. – Или же… из-за горя я забыл. Я очень рад тебя видеть. Прости, что перестал писать…