Здракомон - Небоходов Алексей

В стекле отразилось её лицо – бледное, с тёмными кругами под глазами и окаменевшим выражением. А за спиной – кровать с неподвижным телом мужа, ещё дальше – тёмный прямоугольник дверного проёма в гостиную, в глубине которой светятся блестящие глаза чучела здракомона.

Теперь властное присутствие Геннадия устанавливало для неё новые правила: что бы она ни сделала, этого никогда не будет достаточно, какую бы черту ни переступила – за ней окажется ещё одна.

И Даша вдруг осознала: она уже переступила черту, из-за которой нет возврата. Сегодня она не просто выполнила требование мужа – она сделала что-то с собой, с тем человеком, которым была раньше. Внутри осталась пустота, и в этой пустоте уже зарождалось что-то новое, тёмное и безжалостное.

За окном ветер шевелил тяжёлые кроны, и ветка скребла по стеклу. Даша смотрела на своё отражение и не узнавала себя.

Глава 6

Колокольчик над дверью магазина «Меркурий» звякнул, впуская порыв холодного воздуха и запах прелой листвы. Даша переступила порог, стряхивая с сапог рыжую грязь. Разговор у кассы оборвался на полуслове. Три женщины – Петровна, Зинаида и Клавдия – сгрудились плотнее, их локти соприкоснулись, образуя живую баррикаду из потёртых пуховиков и шерстяных платков. «…Совсем стыд потеряла…» – донеслось до Даши сквозь шорох дождя по жестяному козырьку.

Она размотала отсыревший шарф. По щеке скатилась капля – то ли дождевая, то ли пот. В магазине пахло антоновкой, сваленной горкой в деревянном ящике, и свежими грибами, которые кто-то принёс на продажу. Запахи осени. Запахи увядания.

Даша нащупала в кармане мятые рубли – больничные выплаты Геннадия, полученные вчера. Председатель Новиков протянул конверт, отводя глаза, словно боялся увидеть в её чертах что-то неположенное. Пальцы Даши, красные от холода, сжались вокруг денег.

На прилавке стояла банка с солёными рыжиками. Рядом – ведро с мочёными яблоками, от которых исходил кисловатый дух брожения. Даша взяла корзинку, на дне которой желтел одинокий кленовый лист, и пошла вдоль стеллажей.

– За хлебом, Дарья? – окликнула её Нина Павловна. – Свежий, только привезли. Последний в этом развозе, тебе повезло.

Даша кивнула, не поднимая глаз. Нина Павловна, со щеками, красными от жара печки, положила буханку на прилавок. Запах хлеба парил в прохладном воздухе.

– Муж-то как? – спросила она, пробивая покупку. – К зиме-то полегчает, думаешь?

Вопрос повис в воздухе, как туман над остывающей рекой. Женщины у кассы замерли, прислушиваясь, хотя делали вид, что перебирают вязаные варежки на прилавке.

– Без изменений, – ответила Даша, стараясь, чтобы голос звучал ровно.

– Ну, ты держись, девонька, – Нина Павловна понизила голос до фальшивого шёпота, прекрасно слышного во всём магазине. – Тяжело тебе, понимаем. Молодая ещё, а такой крест… Вон, бабы говорят…

Она осеклась под неотступным взглядом Даши. В лице молодой женщины появилось что-то новое – не страх и не стыд, а что-то холодное, почти жёсткое.

– Что говорят? – спросила Даша негромко.

Нина Павловна заморгала часто-часто, пальцы забарабанили по кассовому аппарату.

– Да так, ничего особенного. Сочувствуют тебе, конечно. Трудно с лежачим-то…

Даша положила хлеб в корзину и направилась к полке с крупами. Нужно было купить гречку – Геннадий любил кашу на завтрак, протёртую до однородной массы, чтобы легче глотать. Протянула руку к упаковке, а перед глазами на миг возник Антон Ёкин – потное лицо, запах перегара, тяжесть чужого тела. А потом – Геннадий, наблюдающий из угла комнаты.

Она тряхнула головой, отгоняя видение, и повернулась к стеллажу с консервами. За спиной женщины снова зашептались:

– …Антон Ёкин вчера в правлении хвастался… Пьяный в стельку…

– …Бедный Геннадий… Калека, а она…

– …Всегда тихоней казалась, а поди ж ты…

Даша замерла, кровь прилила к лицу. Значит, вот как это произошло. Антон, напившись на полученные от неё деньги, растрепал всё по деревне. Возможно, приукрасив, извратив. Интересно, упомянул ли он, что Геннадий сам всё это устроил? Вряд ли. Деревне нужны простые истории – неверная молодая жена и беспомощный муж-инвалид.

– Дарья, тебе сыра отрезать? – позвала Нина Павловна. – Вчера из района привезли, неплохой.

Даша подошла к молочной витрине. Сыр был бледно-жёлтым, с редкими дырочками, покрытый тонкой плёнкой. Кивнула:

– Граммов двести, пожалуйста.

Нина Павловна взяла нож, отрезала кусок, взвесила. Ладони, касающиеся сыра, двигались осторожно, брезгливо. Даша обратила внимание на это. Заметила, как продавщица положила сыр на лист бумаги, а не протянула напрямую, как делала обычно.

– Ещё что-нибудь? – спросила Нина Павловна, отворачиваясь.

– Молоко, если есть.

– Есть, конечно, – кивнула продавщица на ряд белых пластиковых бутылок. – Литровое, полуторалитровое. Какое брать будешь?

Даша указала на литровую бутылку, не произнося ни слова. Продавщица достала её и поставила на прилавок, стараясь не коснуться Дашиных рук.

Даша положила молоко в корзину и, повернувшись к кассе, вдруг наткнулась на пристальный взгляд Зинаиды – старушки, которая когда-то учила её вязать носки. В выцветших глазах старой женщины не было злобы, только какая-то глубокая печаль, словно она наблюдала медленное увядание любимого цветка.

– Зачем же ты так, дочка? – вполголоса спросила Зинаида. – С Ёкиным-то… Ведь Геннадий тебя из грязи вытащил, приютил, когда ты никому не нужна была.

Даша почувствовала, как что-то обрывается внутри – последняя ниточка, связывающая её с прошлым. Она молча выложила продукты на прилавок. Нина Павловна так же без единого слова пробила их, назвала сумму. Даша отсчитала деньги, сложила покупки в старую холщовую сумку и вышла, не оглядываясь.

Снаружи моросил холодный дождь, срывая с деревьев последние рыжие листья. Лужи у крыльца покрылись радужной плёнкой и пузырились под каплями. У Дома культуры, прячась под навесом, собрались мужики – обсуждали затянувшийся ремонт крыши. Среди них Даша заметила Николая – того, что делал для Геннадия специальную кровать после инсульта. Он курил, стряхивая пепел на мокрый асфальт, где тот превращался в серую кашицу. Увидев Дашу, замолчал, толкнул локтем соседа. Разговоры стихли. Мужчины провожали её долгими, изучающими взглядами, в которых читалось не столько осуждение, сколько какое-то странное, почти сочувственное понимание.

«Они считают, что знают, – подумала Даша, перешагивая через лужу, в которой плавал кленовый лист. – Но не знают ничего».

Дорога домой казалась длиннее обычного. Сумка оттягивала руку, ноги скользили по раскисшей глине. Даша думала о том, как быстро распространяются новости в деревне, где все знают друг друга с пелёнок. О том, как в глазах этих людей она превратилась из «бедняжки Мнюшкиной, сироты, за лежачим мужем ухаживающей», в «эту бесстыдницу, что с алкашом путается, пока муж парализованный лежит».

Геннадий ждал её в спальне – лежал, как всегда, с прямой спиной, ладони поверх одеяла. За прошедшие месяцы лицо его осунулось, скулы заострились, но глаза оставались живыми, цепкими, словно впитывающими каждую деталь окружающего мира. Он следил за ней, пока она раскладывала продукты, готовила ужин, меняла постельное бельё.

– В деревне уже знают, – сказал он, когда она поднесла к его губам ложку с жидкой кашей.

Это был не вопрос, а утверждение. Даша кивнула, не отрывая взгляда от мутной жижи в ложке.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.