Зверь внутри - Хаммер Лотте

Она на какое-то время задумалась, но наконец заговорила:

— Как вам наверняка известно, Пер одно время жутко пил. Никаких сомнений в том, что он стал алкоголиком, у меня нет. Об этом в наших с ним беседах речь вовсе не заходила, но когда через несколько лет он довольно резко снизил потребление алкоголя, мы порой говорили о том, что он стал вести более здоровый образ жизни.

— Так завуалированно вы называли его проблему с алкоголем?

— Можно и так сказать. Конечно, это не самый разумный способ общения, ведь никогда точно не знаешь, одинаковый ли смысл вкладывают обе стороны в одни и те же слова; но так уж у нас сложилось. Да и кроме того, как я уже упоминала, мы не так часто затрагиваем личные темы.

— Значит, вы не слишком хорошо знаете своего брата?

— Да его, наверное, никто хорошо не знает, в том числе я.

— Вы говорите, что он пил. А запил он, когда умерла его дочь, ваша племянница?

— Да. Пил он сильно, до саморазрушения, и тем самым, по-моему, хотел наказать себя.

— Он что, чувствовал себя виноватым в смерти дочери?

— Наверняка, и ко всему прочему он был еще и глубоко несчастен.

— А какие у них были отношения?

— Он ее очень сильно любил. Да и Хелена была замечательная девочка.

— Расскажите о ней.

— Хрупкая такая. Хрупкая и весьма способная. Она унаследовала отцовский ум, но не его силу и здоровье. Кстати, она была весьма красива. Наверное, в этом смысле в мать пошла. Красивых в нашей семье не встречалось.

Поуль Троульсен весьма настойчиво задавал вопросы о девушке, потому что когда на пути из Нюборга в Оденсе по телефону обсуждал предстоящую беседу с Конрадом Симонсеном, последний упомянул, что гибель Хелены Клаусен наверняка сильно повлияла на отца, и этот момент необходимо прояснить.

— А подробные обстоятельства, при которых произошел несчастный случай, вам известны?

— Да нет, не могу так сказать. Она утонула, но это вы и без меня знаете. А случилось все летним вечером 1999 года на пляже «Белльвю», куда она отправилась вместе с одноклассниками. Больше мне ничего не известно.

— По вашим словам, он чувствовал себя виноватым в ее смерти. Отчего?

— Трудно объяснить. Возможно, считал, что недостаточно заботился о ней.

— А что, так оно и было?

На сей раз она задумалась так надолго, что он засомневался, захочет ли она вообще отвечать. Когда же она заговорила, ее ответ его не удивил:

— Не знаю.

Он снова осторожно попробовал навести ее на нужную мысль:

— А вы не расскажете, что сами обо всем этом думаете?

— Я думаю, Пер приезжал на прошлой неделе, чтобы попрощаться. Я думаю, что мой брат замыслил самоубийство. Я думаю, что по возвращении домой из Швеции Хелена была психически надломлена. И еще я думаю, что Пер замешан в тех ужасающих вещах, что произошли в его школе.

Поуль Троульсен едва не свалился со стула:

— Прошу вас, подробнее!

— Ничего конкретного я сообщить не могу, а то, что я высказала, — смутные предположения, кстати, ни на чем не основанные.

Промучившись еще почти два часа, он наконец сдался, и она, несмотря на его далеко не искренние протесты, постелила ему в комнате для гостей.

Глава 21

Конрад Симонсен и Каспер Планк разыгрывали шахматную партию.

Время от времени они обменивались мнениями по поводу расследования, причем некоторые вопросы повисали в воздухе, оставаясь без ответа. Одно из преимуществ шахматной игры состоит в том, что партнерам не обязательно во время партии из вежливости поддерживать разговор. Как противники они прекрасно подходили друг другу, возможно потому, что у каждого были свои сильные стороны. Стихия Каспера Планка — тактика и комбинационная игра, в то время как Конрад Симонсен гораздо лучше знал теорию, более уверенно вел партию в стратегическом плане, и хотя он сильно вымотался за этот слишком долгий день, по дебюту, как обычно, получил преимущество. Вообще-то в этот вечер ему не особенно хотелось играть, но бывший шеф принес в гостиную доску, фигуры и коньяк. Все должно идти своим чередом, и никакие убийства не могут нарушить привычный ход вещей.

Конрад Симонсен передвинул фигуру и стал рассматривать соперника. Каспер Планк — полный достоинства, статный, жилистый мужчина с серо-седыми волосами, торчащими в разные стороны и обрамлявшими смуглое лицо. Взгляд ясных зеленоватых глаз метался от одной шахматной фигурки к другой.

Он был жéсток по отношению к подчиненным, являясь руководителем старой школы. Его побаивались, уважали и — в последние годы — почти любили. Но не организаторские способности и даже не процент раскрываемости послужили причиной превращения его в живую легенду. Его имидж сложился из умения общаться с прессой (его революционная идея состояла в том, что с журналистами следует обращаться как с людьми), а уж та постаралась сделать из него икону. Правда, нельзя утверждать, что он сумел воспитать в том же духе своего преемника.

Каспер Планк без раздумий пожертвовал качество за одну из центральных пешек.

— А почему ты, собственно, привлек меня к этому делу, Симон?

— Ты ведь и в других делах помогал, с тех пор как ушел.

— Чепуха! Ты, черт побери, никогда не обращался ко мне за помощью заранее. И уж тем более по официальным каналам.

— Эльванг полагает, что это здравая идея.

— Плевать я хотел на Эльванга!

На самом деле Каспер Планк обладал уникальными способностями замечать чуть больше, чем остальные, мгновенно проникать в самую суть событий и находить неожиданные ниточки, которые не раз приводили его к блистательному раскрытию преступления. Прибавьте к этому удивительную интуицию, готовность рассматривать самые, казалось бы, абсурдные версии, способность анализировать и синтезировать целую мозаику разрозненных фрагментов дела — и можно понять, почему именно у этого желчного старика Симонсен искал поддержки.

Они сделали еще несколько ходов, и Конрад тихо произнес:

— Когда трупы выносили из спортзала, я чувствовал себя как в первые месяцы после твоего ухода на пенсию и…

Пауза оказалась долгой, пожалуй, даже слишком, и Каспер Планк саркастически изрек:

— Погоди. Еще не вечер.

— Мне нужно какое-то ощущение силы, мне нужна надежда, если ты меня понимаешь. Ну, к примеру, в наверняка найду преступников, в этом я почти не сомневаюсь. Но меня мучают мысли о том, что я один…

Планк хмыкнул.

Конрад Симонсен подумал о том, что они давным-давно не сотрудничали. И теперь вспомнил, что бывший шеф никогда не отличался сентиментальностью. Да, в сущности, сам он тоже. И тем не менее теперь он надеялся на поддержку с его стороны. Он осторожно спросил:

— Очень глупо звучит?

— Глупее некуда.

— Но какой ублюдок вообще станет сооружать целый подиум, чтобы казнить пятерых мужчин? Раздев их и изуродовав трупы? Да еще в школе?

Каспер Планк коротко ответил:

— Разберемся.

Разберемся. Мы разберемся. Симонсен сделал маленький глоток коньяка, и на душе у него стало теплее.

В миттельшпиле, когда позиции сторон почти уравнялись, Каспер Планк словно мимоходом заметил:

— А я сегодня новой подружкой обзавелся.

— Да ну! И кто она?

— Журналистка из «Дагбладет», сегодня с утра три часа у меня просидела. Наши с тобой физиономии завтра на первой полосе будут красоваться, — если нам повезет, конечно.

Конрад Симонсен выронил «съеденную» пешку, и ему пришлось лезть за ней под стол. Вынужденная пауза помогла приглушить раздражение:

— Хотелось бы, чтобы ты координировал свои действия со мной, прежде чем встречаться с журналистами.

— Мне это в голову не приходило.

— Да уж. Ладно, кто же она такая и чем так интересна?

— Анита Дальгрен, она проходит практику у… А нет, сам догадайся!

— О нет, только не это!

— Если тебя сей факт утешит, могу сказать, что она любит Анну Столь не больше, чем ты.

— Какого черта она к тебе заявилась?