Моряк (ЛП) - Кеплер Ларс

— Что вы слышите? — спрашивает Макс.

— По-прежнему пусто. Ничего, — говорит Роберт. — Будто этого вообще нет. Даже ощущения, что я чего-то не помню, нет. Как если бы этого никогда не существовало.

— И всё же вы прошли по мраморному полу, не сняв у двери туфли, хотя обычно вы их снимаете, — говорит Фанни. — Начали подниматься по лестнице…

— Никаких воспоминаний, — тихо повторяет он.

— У большого количества крови довольно характерный запах, — говорит Макс.

— Простите, — вздыхает Роберт.

— В общей пустоте проявились два маленьких островка, — продолжает Макс. — Один — лицо вашего клиента во время оглашения приговора в окружном суде. Второй — как вы останавливаете машину перед домом.

— Да.

— Что их связывает?

— Роберту только что ввели сильное успокоительное средство, — отвечает Фанни.

— Какое?

— Stesolid Novum, — отвечает Роберт. — Но печёночные показатели у меня, оказывается, критические, так что больше его нельзя.

— Лестница, маленькая библиотека, паркет и двойные двери в гостиную, — говорит Фанни. — Самые важные впечатления заключены в нескольких секундах там, прежде чем Роберт потерял сознание… вследствие избиения. Но именно эти секунды в гостиной, возле рояля, отличаются ещё и тем, что мы имеем дело с психической травмой…

— Совершенно верно, — кивает Макс.

— И что это значит? — спрашивает Роберт.

— Что к центральному эпизоду могут вести пути, для которых не обязательно ждать, пока завершится ваше восстановление, — отвечает Макс.

— Но как их найти?

— Можно выпить чаю, — отвечает Макс.

— Папа, ты серьёзно? — тревожно говорит Фанни.

— Не понимаю, — признаётся Роберт.

— Иногда я завариваю хороший чай из грибов псилоцибе полуланцетовидной. Они растут на конных пастбищах по ту сторону дороги… и содержат псилоцибин, — отвечает Макс.

— Сильный психоделик, — сухо говорит Фанни.

— Психоактивное, галлюциногенное вещество… примерно как ЛСД, только совершенно природное… и давно проверенное, — невозмутимо объясняет Макс.

Лукас, едва улыбаясь, с поразительной ловкостью тасует карты, снимает колоду и поднимает глаза.

— Пейте чай, если хотите. Вы взрослые люди, — отвечает он.

— Очень сомнительная идея, — бормочет Фанни.

— Роберт? — спрашивает Макс.

Защитник выглядит неуверенно.

— Не знаю, простите… Я не привык к наркотикам. Мне, пожалуй, нравится чувствовать, что я контролирую себя.

— Конечно, понимаю. Но позвольте небольшую лекцию, — говорит Макс. — Псилоцибин вовсе не заставляет вас терять себя. Он лишь немного расширяет доступ к собственному мозгу… Вам хорошо, спокойно, и вы сами решаете, что хотите нам рассказать…

— Хорошо, — нерешительно говорит Роберт.

— А если… если воспоминания о тех мгновениях в гостиной действительно вернутся, само состояние обычно даёт очень позитивный взгляд… или понимание. Позитивное понимание разных этапов жизни…

— Звучит слишком хорошо, чтобы быть правдой, и так далее, — вставляет Фанни.

— Нет, поймите правильно, — говорит Макс. — Болезненное остаётся болезненным, но становится понятным… Знаю, звучит немного по-хипповски — и отчасти так и есть, — но это состояние действительно может дать достаточно устойчивую точку опоры, когда смотришь на тяжёлые моменты жизни.

— Ладно, я согласен. Сделаем это… но только если всё останется в этой комнате, — с тяжёлым вздохом говорит Роберт.

— Если кто-то узнает, что мы дали вам «волшебные грибы», я совершенно точно лишусь работы, — говорит Фанни.

— Лукас?

— Дайте этому шанс, — отвечает он.

— Начнём с совсем слабого эффекта. Если ничего не почувствуете, скажете, и я заварю чай покрепче, — говорит Макс и встаёт.

Роберт думает, что должен быть осторожен: не выдать собственной причастности и случайно не проговориться о телефоне с записью убийцы бездомной пары. Но он готов дать грибам шанс. Может быть, память вернётся. Он говорит себе, что пойдёт на что угодно, если это поможет найти Стеллу.

Макс ставит в открытой кухне кастрюлю воды на плиту, снимает с полки стеклянную банку, отмеряет точное количество грибов на электронных кухонных весах, высыпает их на доску, мелко рубит и смахивает в кипящую воду, ставит таймер и возвращается.

Макс спокойно разговаривает с Робертом о его жене Эмели: как они познакомились, о беременности, детстве Стеллы, партнёрстве в адвокатской фирме и успехе.

Звенит таймер. Роберт шутливо изображает испуг. Макс идёт на кухню, выключает плиту, процеживает жидкость в чашку, размешивает ложку мёда и посыпает сверху молотой корицей.

АДВОКАТ:

Роберт берёт чашку, дует и осторожно отпивает. Сквозь добавки отчётливо пробивается запах гнилого дерева и сухой травы.

— Вкусно? — спрашивает Макс.

— Нет, — широко улыбается Роберт и делает ещё глоток.

— В телефоне есть фотография жены, которая вам особенно нравится?

— Конечно, — говорит Роберт и отпивает чай уже большим глотком.

Губы будто обожгло, но Роберт понимает, что это действие вещества, собирается и достаёт телефон. Стараясь не задерживаться на фотографиях дочери, он листает до старого снимка Эмели в синем коктейльном платье.

— Не могу поверить, что она умерла, — шепчет Роберт.

Он долго смотрит на снимок, пьёт чай, разглядывает симметричное лицо жены, ровные зубы и длинные ухоженные волосы, потом показывает экран.

— Она очень красивая, — говорит Макс.

— Я так считал… и она сама тоже, — отвечает он, напряжённо сжав губы.

— Что вы имеете в виду?

— Сомневаюсь, что я её привлекал, — отвечает он и допивает чай.

— Никогда? Вы ведь очень хорошо выглядите.

— Не хочу быть несправедливым. В начале, может быть, она и была влюблена. Но когда появился ребёнок… не знаю, мы стали чужими друг другу… одновременно чужими и очень близкими — по-другому, конечно… Но вначале… да, безусловно… мы…

Он замолкает, улыбается чему-то своему, опускает взгляд, и лицо его постепенно озаряется тёплым, безмятежным светом.

— Эмели, — тихо произносит он; щёки внезапно вспыхивают. — Это невозможно описать… но когда она была обнажённой, воздух вокруг неё словно мерцал… В её наготе была та естественность, которая бывает только у женщины… когда она знает, что её желают.

Роберт долго смотрит на пол возле стеклянной стены, указывает на что-то и поднимает на Макса глаза с огромными зрачками.

— Почему мокрицы всегда лежат на спине, когда умирают? Они ползут себе через всю жизнь, а потом умирают — и будто отбрасываются назад, лапками вверх, — говорит он и смеётся.

Макс негромко включает на телефоне музыку: гипнотическая «Rosemary» Grateful Dead звучит мягким голосом сквозь шелестящие искажения, а акустическая гитара напоминает приветливую музыкальную шкатулку.

Роберт с улыбкой смотрит на свою белую глазурованную чашку с маленькими синими цветами и видит, как она дышит — спокойно, удовлетворённо.

Из-под ложечки по телу расходится щекочущее наслаждение, словно лучи нарисованного ребёнком солнца.

Он переводит взгляд на красивый папоротник в подвесном кашпо, рассматривает бахромчатые листья, думает, что это мать жизни, наклоняется ближе и видит: хлорофилл — крошечные зелёные жемчужины, а может, икринки — словно изумрудная икра, полная жизни и вечности.

— Нет никакого… никакого бога, о котором говорят, — бормочет он. — Есть жизнь, и она — всё… Ей мы должны поклоняться, её уважать и…

— Можно ещё закрыть глаза, — мягко перебивает Макс.

Стоит Роберту зажмуриться, как его ослепляет резкий отблеск от окна, распахнувшегося с хлопком: перед роялем, усеянным красными пятнами, стоит четырёхметровый мужчина с морщинистым лицом, похожим на складчатую бронзу, и в зелёном берете.

Роберт снова открывает глаза, судорожно втягивает воздух и чувствует, как погребальный барабан сердца бьёт всё сильнее.

— Он… очень… высокий, — испуганно выговаривает Роберт между вдохами.