Твоя последняя ложь - Кубица Мэри

Если б только Ник притормозил, то остался бы в живых.

Но есть и другие вещи, которые меня бесят помимо его лихачества и бесшабашности. Например, целый склад его кроссовок для бега, разбросанных за входной дверью. Они доводят меня до исступления. Они всё еще там, и по утрам, вялая и плохо соображающая после очередной бессонной ночи, я натыкаюсь на них и злюсь, что Ник не был настолько любезен, чтобы убрать свою обувь перед смертью. «Да черт возьми, Ник!»

То же самое можно сказать и про его кофейную кружку, оставленную возле кухонной раковины, и про газету, разрозненные листы которой небрежно разбросаны по всему столику в кухне, так что постоянно съезжают оттуда на пол, один за другим. Я подбираю их и швыряю обратно на деревянный стол, злясь на Ника за весь этот чертов бардак.

Это Ник во всем виноват; это он виноват в том, что умер. На следующее утро будильник Ника, как и всегда, засигналил ровно в шесть – видно, в силу привычки, как и у Харриет, которая поднялась с коврика в надежде, что ее выгуляют. Сегодня с Харриет никто не будет гулять, и завтра с Харриет никто не будет гулять. «Ваш муж, мэм, ехал слишком быстро», – сказал тот полицейский, прежде чем усадить нас с Феликсом в свою патрульную машину и отвезти в больницу, где я подписала бланк разрешения, отрекаясь от глаз, сердца и жизни моего мужа. Ну а как же иначе, говорю я себе. Ник всегда ездил слишком быстро. Мог ругаться на слепящее солнце и все равно ехать слишком быстро.

«Кто-нибудь пострадал?» – тупо спросила я, ожидая получить отрицательный ответ. Типа, никто. Какой же я была дурой! Полицейских не посылают за ближайшими родственниками, если никто не пострадал. И тогда я начинаю злиться на себя за собственную глупость. Злиться и испытывать чувство смущения.

Я позволяю Мейси спать в моей спальне. Мой отец предостерегает меня, что это не очень хорошая мысль. И все же я поступаю по-своему. Разрешаю ей спать в моей комнате, потому что кровать вдруг кажется мне слишком большой и из-за этого я чувствую себя маленькой, потерянной и одинокой. Спит Мейси беспокойно. Она разговаривает во сне, тихо зовет папу, и я глажу ее по волосам, надеясь, что она примет мои прикосновения за его. Она брыкается во сне. А когда утром просыпается, ее голова находится там, где должны быть ноги, и наоборот.

Когда в половине восьмого вечера мы укладываемся спать и спеленатый Феликс лежит в своей колыбельке рядом со мной, Мейси уже в сотый раз спрашивает у меня: «Где папа?» – а я даю ей всю тот же бессодержательный ответ: «Он скоро будет дома». Я знаю, что Ник никогда так не поступил бы. Ник совсем не так разрулил бы ситуацию, если б это я была мертва. О, как бы мне хотелось, чтоб это я была мертва! Ник куда лучший родитель, чем я. Он использовал бы слова, мягкие и обтекаемые слова, эвфемизмы и просторечия, чтобы все объяснить. Он посадил бы ее себе на колени и заключил в свои ласковые объятия. «Покоится с миром», – ответил бы он на вопрос «А где сейчас мама?». Или «Там, где ей лучше», чтобы Мейси представила меня в Диснейленде, безмятежно дремлющей на кровати в самой высокой башне замка короля Стефана вместе с восхитительной Спящей красавицей, и не было бы никакой тоски или неопределенности в том, что я мертва. Вместо этого она всегда представляла бы меня лежащей на роскошной кровати в красивом вечернем платье, с волосами, обрамляющими мое лицо, и короной на голове. Я была бы возведена в ранг принцессы. «Принцесса Клара…»

В отличие от Ника.

– Когда папа будет дома? – спрашивает у меня Мейси, и я глажу ее по волосам, заставляю себя улыбнуться и отвечаю как обычно: «Скоро», после чего быстро отворачиваюсь к чем-то недовольному Феликсу, чтобы она не увидела, что я плачу.

В день похорон Ника идет дождь, как будто само небо разделяет со мной мое горе и плачет вместе со мной. Солнце отказывается показывать свое виноватое лицо, прячась за плотными серыми дождевыми облаками, которые заволакивают небо. Ближе к горизонту громоздятся уже совсем черные тучи – просто настоящая гора Сент-Хеленс [12] из туч. Коннор, лучший друг Ника, стоит рядом со мной, слева, а мой отец – справа. Мейси притулилась между мной и отцом. Когда священник произносит все положенные в таких случаях слова, мы бросаем на гроб несколько горстей земли.

Мейси держит меня за руку, пока наши ноги вязнут в грязи. На ногах у нее резиновые сапожки, бирюзовые резиновые сапожки со щенками на голенищах, не особо хорошо сочетающиеся со свободным черным платьицем-колокольчиком. Она уже устала спрашивать, где Ник, и поэтому спокойно стоит, ничего не подозревая, пока ее отца предают земле.

– Что мы тут делаем, мамочка? – лишь раз спрашивает Мейси, удивляясь, почему все эти люди со скорбными лицами собрались под навесом из черных зонтиков, наблюдая, как закапывают в землю какой-то деревянный ящик – почти так же, как Харриет закапывает свои кости на заднем дворе.

– Это совершенно неприемлемо, – говорит мне позже мать Ника, когда мы уходим с кладбища к оставленным на парковке машинам.

А мой отец добавляет:

– Ты должна сказать ей, Кларабель.

Так он называет меня с детства, и со временем я полюбила это прозвище, хотя когда-то терпеть его не могла. Неподалеку от нас Мейси уже мчится вприпрыжку к воротам вместе со своей младшей кузиной, всего лишь трехлеткой, и обе совершенно не замечают явной печали, которая так и витает в воздухе вместе с угнетающей влажностью. На улице жарко и душно, комары и мошка множатся буквально на глазах. Я толкаю перед собой коляску с Феликсом, пробираясь по чавкающему под ногами мокрому газону и огибая гранитные надгробия. Других мертвых людей. Интересно, как они умерли?

– Я скажу ей, когда буду готова, – огрызаюсь я на них обоих – на своего отца и на мать Ника. Когда я не грущу, я злюсь. Мой отец желает мне только добра; мать Ника – нет. Я никогда ей ни капельки не нравилась, хотя эти чувства необязательно должны были быть взаимными. И все же это так.

Один только мой отец собирается заехать ко мне домой после похорон. Остальные расходятся каждый в свою сторону, неловко обнимая меня перед тем, как попрощаться. Надолго они не задерживаются, словно опасаясь, что смерть и невезение заразны, что если они будут находиться рядом со мной слишком долго, то могут запросто подхватить эту инфекцию. Даже Коннор быстро уходит, хотя перед этим спрашивает, не может ли он что-нибудь для меня сделать, быть чем-нибудь полезен. Я говорю, что нет.

Эмили – единственная, кто задерживается больше чем на две с половиной секунды.

– Позвони, если тебе что-нибудь понадобится, – говорит она мне, и я киваю, зная, что никогда ей не позвоню. Ее муж, Тео, стоит позади нее на расстоянии трех шагов или даже дальше, уже дважды поглядев на часы во время этого двадцатисекундного разговора, и, увидев его, Мейси подбегает ко мне и крепко вцепляется мне в руку, наполовину укрывшись у меня за спиной. При этом она негромко вскрикивает, и Эмили с жалостью произносит: «Бедняжка…» – как будто страх Мейси каким-то образом связан со смертью Ника, а не с Тео. Эмили – это наша соседка, с которой я могу время от времени посидеть на террасе, убивая время, пока наши дети играют – моя Мейси и ее Тедди, которому тоже четыре года. Тедди, сокращенно от Теодора, назван в честь своего отца, которого все зовут Тео. Тео, Эмили и Тедди. Только вот мы не разрешаем Мейси играть с Тедди, когда там Тео. Тео – грубый и агрессивный человек, склонный к насилию, когда злится, а иногда и без этого. Я знаю все это от самой Эмили, и все мы – Ник, Мейси и я – не раз слышали его голос, который доносился через открытые окна в тихую летнюю ночь, когда он орал на Эмили и Тедди по каким-то неизвестным причинам.

Тео пугает Мейси так же сильно, как и меня.

– Обещай, что позвонишь, – говорит Эмили, прежде чем Тео властно кладет руку ей на плечо и она поворачивается, чтобы присоединиться к остальным, спешащим поскорей удрать с кладбища, – всю дорогу через лужайку держась на шаг позади него. Я ничего не обещаю. Только когда они скрываются из виду, Мейси наконец отпускает мою руку и выходит из-под прикрытия моей тени.