Что скрывает прилив - Крауч Сара

– А есть… есть признаки… что ее… – Голос Джима упал, но коронер уловил, к чему тот клонит.

– Нет-нет, ничего подобного.

– И какова непосредственная причина смерти?

– Асфиксия. Не исключаю, правда, что сперва ее задушили веревкой, а потом уже подвесили к дереву. Точно сейчас не скажу. Перед нами типичный «перелом палача». – Он приложил палец к основанию черепа. – У жертвы сломана шея, вот здесь, то есть вздернули ее на дереве не слишком аккуратно. Вот почему я склоняюсь к тому, что смерть наступила вследствие повешения, не удушения.

– Что-нибудь еще? – спросил Джим.

– Меня заинтересовало вот что: под ногтями у нее кровь. Совсем чуть-чуть на правой руке – на безымянном и среднем пальцах. У меня есть только одно объяснение: жертва поцарапала нападавшего, пытаясь дать ему отпор. На моей практике такое случалось.

По спине у Джима пробежали мурашки.

– В криминалистической лаборатории в Сиэтле используют новейшую методику исследования ДНК, – продолжал коронер. – Я бы на вашем месте отправил им образец крови и посмотрел, что они скажут.

– Точно-точно, читал я об этой технологии, – прищелкнул пальцами Джереми. – Пару лет назад удалось доказать невиновность одного парня и обжаловать обвинительный приговор, когда экспертиза показала, что следы ДНК, обнаруженные на теле жертвы, принадлежат не ему. Во дают!

Коронер пообещал прислать детальный отчет, и они проводили его к выходу.

Сомнений не оставалось. Бог не смилостивился над Джимом и не дал ему спокойно досидеть год до отставки. Шериф пожал коронеру руку, поблагодарил его и пожелал быть осторожнее в непогоду и хорошо добраться до Сиэтла. Стоило бордовому седану отъехать от тротуара, как задние фары тут же растворились в снежной пелене, и Джим с упавшим сердцем понял, что буря пострашнее зимнего шторма вот-вот разразится над ним самим.

4

20 мая 1988 года

Элайджа прикрыл рот воротом рубашки и со всей силы пнул дверь, ведущую в хижину. Та слетела с петель и рухнула, подняв облако пыли. Элайджа, закашлявшись, перешагнул через нее и обвел кухню долгим взглядом. Он едва ее узнавал. Пыль густым слоем покрывает столешницу, мебель и пол. Окна затянуты толстыми завесами паутины, так что и на улицу не выглянуть. Прошло пятнадцать лет, с тех пор как Элайджа покинул родной дом, и сейчас хижина была в гораздо более запущенном состоянии, чем он ожидал.

– Ох, пап, – вздохнул Элайджа, помотав головой.

Можно было понять, откуда взялась пыль с пауками. С тех пор как умер отец, дом пустовал три года. Но при виде поломанной мебели, горы битой посуды в раковине и рассованных по углам пустых пивных банок Элайджу затошнило – наглядная иллюстрация образа жизни, который отец вел в последние годы.

Элайдже хотелось думать, что он примчался бы домой, если бы знал, до чего тот докатился. Но это была неправда. Он бы не приехал; почти десять лет, с тех пор как ему перевалило за двадцать, Элайджа провел в погоне за несбыточной мечтой, вечно маячащей на горизонте и столь же несомненной, как мираж.

Он поднял дверь, уперся в нее плечом и попытался навесить на петли. Быстро оставив эту затею, бросил дверь на крыльцо, и та разлетелась на куски. Подъезжая по крутой дорожке к дому, он вспомнил, что у колодца, под керамической статуэткой жокея, был запрятан ржавый ключ, но, не обнаружив ни ключа, ни статуэтки, был вынужден вот таким образом ворваться в собственный дом – единственное достояние отца, которое не стыдно было оставить в наследство.

Элайджа пощелкал выключателем – безуспешно – и мысленно добавил к длинному перечню дел еще одно: разобраться с коммунальными услугами. Попробовал повернуть кран на кухне, тот зарокотал, забулькал и выдавил несколько ржавых плевков. Кран в ванной повел себя не лучше. Придется носить воду из колодца, пока не починят насос.

Элайджа взял два чемодана, стоявших на крыльце, и отнес их в свою комнату. Проходя мимо бывшей родительской спальни, он заметил, что дверь закрыта, и с облегчением вздохнул. Рано или поздно он наведет в ней порядок, разгребет вещи, может, даже перенесет туда свои пожитки, ведь намного удобнее, когда спальня находится рядом с ванной. Но не сегодня. Один чемодан Элайджа разобрал, достал из него одежду, а другой даже не стал расстегивать и запихнул под кровать. Тоже как-нибудь в другой раз. Он бродил по дому, приоткрывая окна. Дождь стих только под утро, и в весеннем воздухе чувствовался запах сырой земли – самое то, чтобы проветрить затхлые комнаты.

Распахнув крошечный бельевой шкаф, стоявший у стены в прихожей, Элайджа стал искать, чем бы снять паутину. Было поразительно, до чего ярко переживались воспоминания, нахлынувшие при виде забытых мелочей. От сложенных в невысокую стопку полотенец его отбросило почти на тридцать лет назад: вот они с матерью сидят на полу в гостиной, она приговаривает: «Сперва сложим хот-дог, потом – гамбургер и еще три раза», складывая каждое полотенце пополам сначала по длине, потом по ширине, а после этого втрое. Мать протягивает Элайдже получившуюся стопку, и он вперевалочку бежит класть полотенца в шкаф, потом обратно к матери, и та хватает его в охапку и говорит, что он ее лучший помощник.

С желтой тряпкой в руке Элайджа прошел на кухню и провел ей по заляпанному подоконнику. Проку от нее было мало. На то, чтобы избавиться от всей пыли и грязи, уйдет сотня тряпок, а уборка займет несколько дней. С досады Элайджа швырнул тряпку на пыльную столешницу. Нужно выйти подышать.

Во дворе позади дома собирался легкий туман, когда Элайджа, на ходу стягивая рубашку, выбежал и повесил ее на перила. Хотя на нем были джинсы, ему нестерпимо хотелось пробежаться, и он рванул в сторону опустевшего курятника.

Лесная тропа заросла напрочь. Особо не побегаешь. Колючки и влажные заросли папоротника цеплялись за штанины, джинсы промокли до колен, холодная вода хлюпала в носках, пока Элайджа широким шагом продвигался вглубь леса. Еле перелез через гигантское поваленное дерево. На проворных восемнадцатилетних ногах преодолеть эту трассу было бы куда проще, чем на тридцатитрехлетних, одеревенелых, отвыкших от бега. Не пробежав и полмили, Элайджа окончательно выбился из сил и побрел домой.

Вдруг на тропинку выскочил пушистый комочек и юркнул в кусты. Элайджа заморгал, глядя ему вслед. Через мгновение вынырнул еще один, гладкий и золотистый, и последовал за своим приятелем. В этот раз Элайджа успел его рассмотреть и рассмеялся, не веря своим глазам.

Дикий выводок цыплят чудесным образом пережил откормленных кур времен его юности. В какой-то момент отец, должно быть, завел петуха, а остальное было делом рук природы. Это напомнило Элайдже о том, как в детстве он съел купленное в магазине яблоко и вместе с матерью закопал косточки в землю. С годами плоды с выросшей яблони приобрели заметную горчинку, мякоть хрустела на зубах – так в них проникала дикая природа. Добежав до дома, Элайджа схватил большую плетеную корзину, в которую отец складывал хворост, и припустил обратно в лес. Он приподнимал листья папоротников, осторожно раздвигал метелки высокой травы.

Бинго!

Элайджа сунул руку в гнездо и достал бледно-голубое яйцо размером с мячик для гольфа. Через пять минут наткнулся еще на одно, побольше, кофейного цвета. Вернувшись во двор, он поставил корзинку у ног и огляделся. Чем бы еще поживиться? Что там созревает в мае? Для сладкой вишни слишком рано – она созреет в июне, – и пройдет еще несколько месяцев, прежде чем ветви яблонь и слив у дороги, прямо сейчас сбрасывающих последние бело-розовые лепестки, прогнутся под тяжестью плодов.

Элайджа нырнул под жестяной навес сарая и прихватил с собой пару поленьев из скудного запаса. Было время, когда они с отцом вдвоем кололи дрова и набивали сарай почти под завязку, укладывая поленья в полдюжины ровных рядов, доходивших Элайдже до груди. Сотни сухих деревяшек, заботливо припасенных на долгие зимы. Элайджа так и видел, как отец стоит напротив, а сам он подправляет края поленницы топором, ряды выходят идеальными, и он гордится получившейся симметрией. Теперь же всего штук сорок поленьев валялись вокруг колоды, в которую небрежно, почти по топорище, был воткнут топор – в том самом месте, где его в последний раз оставил отец.