Что скрывает прилив - Крауч Сара

Прямо за сараем росли два куста черники. Приглядевшись, Элайджа заметил, что на тоненьких веточках набухли зеленые ягоды, правда, полакомиться ими можно будет через месяц, не раньше.

Он зашагал вдоль забора, миновал старую компостную кучу, которую отец устроил по просьбе матери, когда Элайджа был маленький. Он вглядывался в зеленые просветы между деревянных досок: не мелькают ли там яркие пятнышки? Из-под широкого листа выглянула розоватая ягода. Элайджа сорвал ее, поднял к свету. Дикая малина. Ну конечно – в мае в лесу должно быть полно малины. Если повезет, он наберет достаточно, чтобы оттянуть вылазку в продуктовый магазин еще на пару дней. Чем дольше получится скрывать свое возвращение в Пойнт-Орчардс, тем лучше. Да и с деньгами сейчас туго. По правде, все его богатство составляла пачка двадцатидолларовых купюр в чемодане, упрятанном под кровать. Пачка удручающе тощая. В лучшем случае хватит на то, чтобы год оплачивать коммунальные услуги и весьма скромно питаться. Если повезет. Но рано или поздно придется выбраться наружу и начать искать работу. Очередной пункт в перечне дел, отложенных на потом.

Элайджа втащил корзину в дом, поставил ее возле дровяной печи. Отыскал на кухне зажигалку, удивился, что та мгновенно вспыхнула, стоило ему прокрутить колесико большим пальцем. Жестяное ведро у печи, когда-то набитое скрученными газетами, стояло перевернутое и пустое. Элайджа огляделся в поисках обрывков бумаги. Вдруг ему пришла в голову мысль, и он побежал в спальню.

Элайджа достал из-под кровати чемодан, расстегнул молнию и вынул из переднего кармана книгу. Свою книгу. После этого вернулся в кухню, на ходу вырывая страницы и с остервенением комкая бумагу в кулаке. Опустился на колени перед печкой, развел огонь и принялся засовывать в нее листы. Они ярко запылали в ее черном брюхе. Элайджа сминал лист за листом, скармливая их огню. Десять лет он посвятил этой книге, вкладывал в страницы сердце и душу – и впустую. Его детище, труд его молодости разошелся ничтожным количеством в сорок восемь экземпляров. Сорок восемь. На книгу всем оказалось плевать. Его агенту, которой он так старался угодить и которая перестала отвечать на звонки, когда от романа отказалось крупное издательство. Кружку писателей, к которому он примкнул после окончания колледжа и который убедил его попытаться опубликовать книгу в крошечном безвестном издательстве. Парочке бывших подружек, ни одна из которых так и не потрудилась ее прочитать.

К горлу подкатил гнев. Не успел Элайджа опомниться, как уже с размаху швырял в печку бумажные шарики. Жар обжигал лицо и руки, он больше не комкал страницу за страницей, а выдирал по нескольку листов за раз. Не прошло и двух минут, как от книги осталась только тоненькая сине-зеленая обложка.

Прежде чем проснулся голос разума, Элайджа вскочил и накинулся на печку. Он со всей силы пинал чугунный бок, по-звериному воя от пронзавших его насквозь бессилия и отчаяния.

Пальцы ног болезненно пульсировали. Элайджа оставил печку в покое и, усталый, опустился на пол. Поверх горящих страниц он положил дрова, надеясь, что огонь перекинется на них до того, как книга превратится в пепел.

В одном из кухонных ящиков обнаружилась относительно чистая сковорода. Элайджа разбил в нее оба яйца, поставил на плиту. Всплыло еще одно воспоминание: ему четырнадцать, и отец, в одиночку прикончив две банки пива, спрашивает, слабо ли Элайдже приложить ладонь к печке, пока разгорается огонь, и не отдергивать ее как можно дольше. Он принимает вызов, заверив, что продержится дольше отца. Стоя лицом друг к другу, они вместе кладут руки на чугун. Идут минуты, печка теплеет, накаляется и становится обжигающе горячей. На кончиках пальцев у Элайджи выступают волдыри, каждый нейрон мозга шлет сигналы, умоляя отдернуть руку, но отец по-прежнему невозмутимо стоит на месте, глядя на него сверху вниз. Первым не выдерживает Элайджа: отрывает ладонь от печки и, подбежав к раковине, сует ее под холодную воду. Он не оборачивается посмотреть, нет ли волдырей на ладони отца. Он сгорает от стыда.

Элайджа взял обложку и положил ее поверх горящих поленьев. Желтовато-красный огонек вцепился в нее, медленно подбираясь от краев к центру, пока не осталось только заглавие из шести букв.

«ПРИЛИВ».

Через мгновение слово съежилось и исчезло в огне.

Присев на корточки, Элайджа закрыл стеклянную печную дверцу. Он только что уничтожил свой единственный экземпляр книги и должен был чувствовать себя паршиво, но на душе стало легче. Гораздо легче.

Яйца подгорели, желтки крошились ярко-желтым мелком. Элайджа сел за стол и съел их прямо со сковородки. Занавесил простыней дверной проем и лег спать.

Завтра.

Завтра он со всем разберется.

5

1 июля 1988 года

Солнце выглянуло в просвет между облаков, на мгновение засеребрив лезвие топора, описывающего в воздухе дугу. С приятным «хрясь» он вонзился в центр бревна и расколол его на две равные части. Бросив их в растущую груду, Элайджа взялся за следующее.

Он снова взмахнул топором и расщепил бревно пополам. Лезвие увязло в толстом суку. Покрутив топорище туда-сюда, Элайджа извлек его наружу. Опять занес топор и, кряхтя, разрубил полено на две одинаковые деревяшки. Закинул их в кучу дров и потянулся было за следующим поленом, как вдруг услышал хруст гравия под автомобильными шинами. Он был не один.

Элайджа бросился к заднему крыльцу, сгреб рубашку с перил и, натягивая ее на ходу, вошел в дом. Сердце бешено колотилось. Кто, черт возьми, к нему пожаловал? Он уж точно не рассылал пригласительные на новоселье.

За все это время Элайджа трижды осмелился выехать в город, чтобы закупиться чистящими средствами и бакалейными товарами, с каждым разом все глубже надвигая кепку и пряча подбородок в воротник. В магазине ему попалось несколько знакомых лиц: учитель из средней школы, чьи золотистые волосы теперь подернулись сединой, подруга матери, с их последней встречи прибавившая по меньшей мере пятьдесят фунтов, пара одноклассников, которые не покидали Пойнт-Орчардс и практически не изменились. Элайджа прилагал все усилия, чтобы его не узнали, и считал, что неплохо справляется. До этого момента.

Он остановился у двери, кое-как державшейся на клее и армированном скотче, повернул ручку. На мгновение в мыслях сверкнула пара черных глаз. От их обжигающей, пронзительной ясности сердце впечаталось в ребра. Он отогнал от себя промелькнувший образ. Нет, невозможно.

Элайджа открыл дверь и, шагнув на крыльцо, заметил бежевую «тойоту», припаркованную на подъездной дорожке. Дверь распахнулась, и из пикапа вылез здоровенный сквалом лет шестидесяти пяти. Элайджа расцвел в улыбке.

– Читто! – Элайджа скатился по лестнице и заключил лучшего друга отца в объятия.

– Дай-ка на тебя посмотреть, – воскликнул Читто и окинул его взглядом, словно оценивая, сильно ли он переменился. Сильно ли его помотало.

Элайджа слегка отстранился и тоже оглядел его. Не считая морщин, углубившихся на грубом лице, и преобладавшей в черной косе седины, Читто ни капли не изменился. Элайджа задумался, какую перемену уловил в нем человек, на глазах которого он вырос. Все еще худощавый, но раздался в плечах, на лбу залегли первые складки. Темные волосы, в старшей школе вьющиеся около ушей, стали короче. Облик дополняет густая щетина – не столько дань моде, сколько признак лени.

– Как ты узнал, что я приехал?

Читто бросил взгляд внутрь дома.

– С тех пор как твой папка умер, я приглядываю за домом. Проезжаю мимо время от времени – просто чтобы убедиться, что он на месте. Я не с пустыми руками.

Читто достал из кузова новенький набор инструментов. Элайджа вытаращил глаза.

– Спасибо! – воскликнул он, беря чемоданчик.

– Пригодится, чтобы привести это место в божеский вид. От инструментов отца толку мало, наверное, ржавеют себе в сарае. – Глаза, окруженные морщинками, вновь остановились на его лице. – Я, конечно, удивился, увидев мотоцикл. Но сразу смекнул, что это ты. Он всегда говорил, что ты вернешься. Жаль, не дожил.