Зверь внутри - Хаммер Лотте

— Их было семь или восемь человек. Они поджидали его в подъезде. Некоторые орудовали дубинами, остальные били ногами. Меня они просто держали, а его колошматили без остановки, наверное, с минуту, пока он, весь в крови, не рухнул без сознания.

Конрад Симонсен ответил таким же тихим голосом:

— Да, жуткая история, но он не один такой, подобное сейчас случается по всей стране.

— Но вы самого страшного еще не слышали. Один из них вырезал у него на лбу перочинным ножом несколько цифр. И перед тем как вырезать очередную, всякий раз приговаривал, словно совершая какой-то жуткий ритуал: «Это тебе за твое похабство, за убитое тобой детство, за причиненную тобой боль». Даже сообщники понимали, что это уже перебор, но не решились его остановить.

— А что это он повторял, я смысла не улавливаю.

— Это строчки обличительного стиха, он размещен на одном из антипедофильских сайтов, не помню точно на каком, а вот строчки засели в памяти. Он шесть раз повторил, что соответствует пяти цифрам и одной запятой. 5, 6… 7, 10, 20! — ну, вы, наверное, знаете, откуда это, в общем, весь лоб ему исполосовали. — Голос мужчины дрогнул: — Я не в силах думать об этом. Я пока просто немножко посижу.

Конрад Симонсен повернулся лицом к пациенту. Прошло некоторое время, и из темноты вновь раздался голос:

— Я готов продолжать.

— Вы можете узнать того, кто орудовал перочинным ножиком?

— Это была женщина, молодая женщина. Никогда в жизни не видел ничего более отвратительного, даже в кино. Мужики на ее фоне просто стушевались. Им-то ведь тоже казалось, что она за гранью действует, но у меня такое впечатление, что они ей перечить не решились, просто побоялись.

Говоривший уставил унылый взгляд в темное пространство палаты. Слабый свет ночной лампы освещал его лицо, выражавшее горькую печаль. Потом он удивленно добавил:

— Весь день женщины! Увольнение, ножик — и теперь вот…

— Как, его еще и уволили?

— Он получил уведомление после обеда. Я поэтому и решил проводить его домой, не хотел оставлять одного. Ему сказали, что речь идет о реструктуризации, но ежу понятно, что это ложь. Одна молоденькая ведьма из отдела кадров прямо светилась от удовольствия. Ей-богу, она искренне радовалась. Черт побери! Только что Высшую коммерческую школу закончила, сучка высокомерная, много о себе понимает, а у самой моральный уровень ниже плинтуса. Она еще, представляете, с цветами явилась и знаете, о чем говорила?

Конрад Симонсен печально покачал головой.

— О зависти.

— О зависти?

— Она держала долгую слащавую речь. Она завидовала ему, потому что теперь он обрел свободу, завидовала, потому что он получил возможность начать новую жизнь, тому, что ему теперь можно утром побольше поспать, завидовала, потому что он получит огромную денежную компенсацию при увольнении, завидовала ему еще по десятку пунктов, таким вот образом унижая жертву. Он же, объясняя, говорил, что проходит курс лечения, что большую часть зарплаты отсылает своим сыновьям, от которых и слова в ответ не слышит, о своем покаянии, он плакал, он умолял ее, но разве такую можно разжалобить? Нет, она «все понимает и завидует ему, потому что он такой чувствительный». А коллеги злорадствовали, хихикали над ее насмешками, а ведь с некоторыми из них он проработал лет пятнадцать. Не знаю, но эти люди…

Голос у него опять сорвался. Конрад Симонсен тоже не издал ни звука, и было слышно, как шипит подаваемый пациенту кислород.

— Эти люди и те, кто кампанию в прессе развязал… Они неправильно поступают. Они просто злобой пышут, другого я о них сказать не могу.

Пациент застонал, словно желая заявить о своем согласии с коллегой… Конрад Симонсен почувствовал, как подкрадывается усталость, и понял, что, посиди он здесь еще немного, просто заснет.

— Вы сказали… и теперь вот. Что вы имели в виду?

— Ее вы наверняка скоро услышите. Это, пожалуй, самое ужасное.

Долго ждать Конраду Симонсену не пришлось. Внезапно палату наполнил жуткий вой, от которого у него волосы встали дыбом. Но что именно вещала женщина через динамики, он не разобрал. Пациент проснулся и начал было рыдать, но вскоре, накачанный медикаментами, вновь впал в забытье. Конрад Симонсен успокоился отнюдь не сразу. Его буквально тошнило от омерзения.

— Господи, Твоя воля, что же здесь происходит?!

— Это дьяволица, считающая, что он не заслуживает покоя.

— А что она подвывает?

— Точно не знаю. Что-то вроде того, что она — дочь ночи, что нет ей покоя и нет предела ее вечному гневу. Остальное я не разобрал.

— Но ведь это бред! Почему персонал эту жуть не остановит?

— Я ругался с дежурной сестрой четырежды, но то ли никому нет дела, то ли они действительно не могут понять, откуда та вещает. А может, они с ней в сговоре, не знаю. Но это невыносимо.

Конрад Симонсен почувствовал незнакомое ему доселе, вернее, совершенно чуждое его натуре желание кого-то ударить. К примеру, врезать медсестре, а потом поглядеть, как она в ужасе несется по коридору в своих безобразных грязно-желтого цвета чулках со стрелкой. Так, для начала. Он вдруг осознал, что боится этого тайного сообщества, которое ему не удалось раскрыть. Заговора анонимов, общественного мнения, которое формируется по своим неписаным законам, страшное в ненависти и ужасное в своем равнодушии.

Он с трудом подавил в себе гнев бессилия и постарался направить мысли в конструктивное русло:

— Это вы можете помочь мне с телекоммуникациями?

— Да, я получил ваше сообщение. Но сегодня, по понятным причинам, не мог ничего сделать. В принципе я готов оказать вам всю необходимую помощь.

— А как насчет других компаний, то есть ваших конкурентов? В этом отношении я могу рассчитывать на вашу помощь?

— Нет таких баз данных в телесекторе, к которым я не имел бы доступа. Ведь мы, те, кто отвечает за безопасность, сотрудничаем и доверяем друг другу. Но мне необходим ваш контакт в Государственной службе регистрации граждан и тому подобное. Мы можем обговорить детали завтра.

— Благодарю, но тут возникла еще одна проблема, не знаю, правда, можно ли ее разрешить.

— Вы сперва скажите, о чем речь.

Как ни странно, объяснения Конрада Симонсена не вызвали удивления у его собеседника.

— Какой номер телефона вас интересует?

Получив номер, тот достал из внутреннего кармана мобильник. Голубоватый отблеск дисплея осветил его лицо. Конрад Симонсен впервые смог разглядеть его и вдруг подумал, что даже не знает его имени. Собеседник работал большим пальцем так быстро, что твой тинейджер, а закончив, пару раз кивнул.

— Выходит, полиция начинает шпионить за нашей свободной прессой? О времена, о нравы!

В его словах почувствовался вроде бы неподходящий случаю намек на иронию, но Конрад Симонсен его поддержал. В темноте палаты он взмахнул руками, пусть даже несколько театрально, но зато солидаризируясь с собеседником:

— Да, времена не из лучших.

Конрад Симонсен был совершенно искренним.

Глава 63

Анни Столь поджидала Конрада Симонсена.

Незадолго до этого ей позвонила Анита Дальгрен и сообщила, что ее усилия принесли плоды.

— У нулевого километра на Ратушной площади в два часа, у Конрада Симонсена будет пять минут.

Анита Дальгрен отключилась, прежде чем Анни Столь успела произнести что-либо вразумительное. Она даже сомневалась, что правильно ее поняла, пока не увидела главного комиссара уголовной полиции, поспешавшего к назначенному месту. Выглядел он как загнанная лошадь и обошелся без формальных приветствий.

— Прошу прощения за выбор места встречи, но у меня тут неподалеку была встреча, вот я в спешке и решил, что лучше всего увидеться здесь. Давай сразу к делу. Я слышал, ты хочешь взять у меня интервью, причем большое.

Анни Столь с удовлетворением улыбнулась: начало выдалось многообещающим:

— Очень хочу и, надеюсь, ты тоже этого хочешь. Мы ведь нужны друг другу.