Зверь внутри - Хаммер Лотте

Конрад Симонсен прервал его:

— Ты можешь ограничиться основными пунктами? Я добычу почуял.

Арне Педерсен пришел в замешательство:

— Основные пункты перечислю, а вот последнее не понял.

В разговор вступила Графиня:

— А я поняла. Ты меня пугаешь, Симон!

Возникла неловкая пауза. Никто не знал, кому продолжать, все молчали. Немного погодя Арне Педерсен монотонным голосом все же закончил свой спич:

— Говорят, будто дело упирается в конституционные нормы. Свобода создавать объединения, как известно, распространяется на всех граждан. Да и вопрос об ответственности банков и турфирм спорен. Речь ведь идет об экономических интересах, а это… вещь весьма деликатная.

Слово взяла Графиня:

— В общем-то против их целей я ничего не имею, правда, мне бы хотелось, чтобы инициаторы нашли другой способ организации информационных потоков.

Ее собеседники не проронили ни слова. Спустя несколько мгновений Графиня наконец не удержалась:

— Не нравится мне все это, Симон. Ты вооружен?

— Нет.

— Ну и слава богу.

Помощь Конраду Симонсену пришла с неожиданной стороны. В трубке послышался незнакомый женский голос:

— Здесь читальный зал, а не рыбный рынок!

Графиня затихла, а Конрад Симонсен терпеливо продолжил поиск. Он уже узнавал каждый силуэт, каждое дерево и знал, что предстанет у него перед глазами, поверни он бинокль чуть влево или вправо. Разглядывая в тысячный раз уже знакомые ему места на стометровом отрезке, он совсем потерял ощущение времени, а пунктирно поступавшие от Арне Педерсена сообщения о его передвижении словно слились в одно. Только охота занимала его сейчас — он все наводил и наводил бинокль, и в поле его зрения вновь и вновь попадала одна и та же картина, за все время наблюдения не претерпевшая ни малейших изменений. В глубине души он ни на мгновение не потерял уверенности в своем превосходстве, не подвергнул ни малейшему сомнению свою убежденность в том, что где-то в мокрой, поблекшей листве прячется Ползунок.

Внезапно над лесом поднялась стая черных птиц — как раз в том месте, где верхушки нескольких деревьев своим очертанием напоминали кулак. Какое-то время птицы — возможно, это были грачи — кружили над опушкой, потом снова сели. Что именно их вспугнуло, он видеть не мог, но что-то там произошло, и он долго разглядывал это место, правда, ничего нового так и не обнаружив. Наконец он сдался и вновь стал водить биноклем слева направо и справа налево.

И тут случилась катастрофа.

Первой отреагировала Графиня, которая на сей раз, невзирая на присутствие библиотекаря, громко воскликнула:

— О нет, не верю глазам!

Конрад Симонсен направил бинокль на Главную улицу, но ему как раз удалось подавить возглас удивления. Перед булочной остановилась патрульная машина, и трое полицейских направились в кафетерий. Вскоре в его мобильнике раздалась какофония голосов.

— Одалживайся у соседа, одалживайся в банке, одалживайся у бакалейщика, это твое личное дело! В долговую яму не попадешь, их давно отменили! Но не одалживайся у государства, а если одалживаешься, — держи связь с властями! И не игнорируй их обращение, иначе ответ придется держать. Тебе следовало это знать, Болетта!

Запыхавшаяся Графиня крикнула:

— Ну-ка, быстро все отсюда! Проваливайте!

Полицейские не обратили на нее ровно никакого внимания. В трубке прорезался женский голос:

— Да поймите же, господа хорошие. Нет у меня никакого телевизора. В самый тот день, когда Аннерс умер, у меня и телевизора не стало, а случилось это четыре года назад. Четыре года, а они все равно лицензию требуют, а ведь я столько раз и писала, и звонила. У меня просто возможности нет заявить, что я без телевизора. Они мне не верят, эти свихнувшиеся копенгагенские обезьяны. Вы можете себе представить, чтобы я потребовала деньги с клиентов за хлеб, который они у меня не покупали?!

— Вы мешаете проведению важнейшей операции. Уматывайте отсюда!

Но булочница продолжала:

— А тут, глядите, целых трое нагрянуло! Что, у полиции других дел нет?

Насколько покупателей ее поддержали, однако молодой громкий голос возразил им:

— Так она якобы в понедельник в суде была, когда я одна здесь крутилась.

Графиня возопила во всю силу своих легких:

— Выматывайтесь немедленно! Я из убойного отдела!

— Из убойного? Из-за того, что эта щучка государство с лицензией надула? Ну, это уж, ей-богу, чересчур!

— Да никого я не надувала! Нет у меня телевизора, не было и нет. Неужели не понятно?

— Я успею булочек купить, пока вы ее не увезете?

Внезапно на связи оказался Арне Педерсен:

— Анни Столь получила эсэмэску. Там только одно слово — сволочь.

Конрад Симонсен отключил мобильный и в последний раз навел бинокль на лесную опушку. Он уже более трех часов наблюдал за местностью и ничего не добился, так что теперь вполне мог выделить себе пять минут на завершение работы, а потом собрать вещи и сняться с места. Оптимизм потихоньку стал убывать, и он уже не верил в успех. Вообще не верил.

И тут все произошло.

Не успел шеф убойного отдела в последний раз навести бинокль на деревья, над которыми некоторое место назад кружили птицы, как у подножия одного из них на землю упала веревка. И тут в поле его зрения оказался сапог.

Конрад Симонсен пользовался репутацией человека, не теряющего головы в ситуациях, требующих быстрого реагирования. Вот и на сей раз он за десять секунд обдумал план операции и даже вытащил из сумки карту, чтобы убедиться, что правильно запомнил местность между замком, фьордом, лесом и питомником. Мчаться со всех ног к дворцовому парку, дело ясное, было бы безумием. С одной стороны, это заняло бы слишком много времени, а с другой — шансы схватить Ползунка представлялись минимальными, даже если удастся его перехватить: бегает-то он наверняка намного быстрее, к тому же находится в знакомой ему местности. Но они намного возрастали, если объехать парк сзади и попытаться встретить его на одной из дорог, проходящих через питомник. Он зашвырнул вещи в сумку и побежал к машине.

Выехав на проселочную дорогу, где обзор стал свободным, он выжал почти максимальную скорость и за несколько минут промчал половину пути по длинной ровной просеке, разделявшей еловый питомник Хинн на восточную и западную части. Потом он повернул на одну из боковых дорожек, проехал по ней метров десять, припарковал машину в укромном местечке и продолжил путь пешком. Чтобы не запыхаться, он шел самым медленным шагом до следующего перекрестья дорог. Согласно карте, здесь он мог пройти справа к задней стороне замка, и, быстро прикинув про себя, решил, что если Ползунок не бежал бегом, для чего у него, собственно, не было абсолютно никаких причин, то он скорее всего где-то здесь, поблизости.

По обеим сторонам дороги росли метровые елки, и человеку, желавшему избежать постороннего взгляда, следовало всего лишь сделать пару шагов в сторону и затаиться. Поэтому самым главным для Конрада Симонсена было, чтобы его не увидели и не услышали. Время от времени он останавливался и прислушивался, но вокруг раздавалось только птичье пение. В какой-то момент он вспугнул двух фазанов, которые, громко хлопая крыльями, улетели прочь. Он присел на корточки возле одной из елок, выждал минутку, пока снова не установилась тишина, и тихо последовал дальше. Через двадцать метров он добрался до еще одного перекрестка. Он держался почти вплотную к деревцам и поэтому, когда повернул, обнаружил того, кого искал, на пару секунд раньше, чем тот его увидел. К этому моменту он давно уже достал из кобуры пистолет. Противник находился слишком далеко, чтобы он сумел схватить его, но зато и слишком близко, чтобы он мог промахнуться. Их взгляды встретились, и каждый из них понимал, кто повстречался ему на пути.

— Лицом на землю, быстро!

Ползунок не повиновался, только переводил взгляд с пистолета на деревья и обратно. Конрад Симонсен снял оружие с предохранителя.