Называется «счастье» - Серова Ольга

Он всегда работает спасателем. Например, давно говорит маме, чтобы она перестала называть меня крольчонком, что всё-таки я мужчина, хоть и маленький, и было бы лучше, если бы она звала меня тигром.

– Ты с таким ужасом говоришь, будто она вампир! – это мама уже мне.

– Да у неё эта волосатая родинка! – крикнул я. – Вампирская и заразная! И я не хочу с ней целоваться!

Вероника стала так смеяться, что аж заплакала от смеха. У неё даже вилка с наколотым пельменем свалилась на пол.

Папа тоже засмеялся. Но он тихо и необидно смеялся. Я чувствовал, что он со мной заодно.

Мама не смеялась.

– Знаете что? – она нахмурилась. – Мне даже как-то обидно, что вы такое про Элеонору думаете. Человек всю жизнь в Заполярье отпахал. Тяжёлым трудом занимался. Там, в Заполярье, у них, между прочим, полярная зима. Всё время темно, с утра до ночи и с ночи до утра. И у неё ни семьи, ни детей, всю любовь нам отдаёт и ласку. И подарки вам от всей души дарит. И как не поблагодарить-то её? Даня? Что с тобой случится, если ты позволишь себя обнять? Ты же с другими бабушками обнимаешься?

Я молчал. Я не очень-то люблю обниматься и с другими бабушками, хотя очень их люблю.

Вместо меня ответил папа:

– А я думаю, что Даня имеет право просто сказать «большое спасибо» и не иметь насильственного тактильного контакта. И я тоже иногда думаю: как может человек с волшебным именем Элеонора выращивать на лице эти волосы?

Мама вдруг сказала тихо:

– Я не знаю.

Она будто сдалась. Будто ей сказали: «Руки вверх!» – и она их подняла.

– Крольчо… Сынок, вот приедет она, там решишь, хорошо? Я понимаю, что это непросто.

И вот этот день настанет завтра.

Она приедет, большая и шумная. С рыжими и серебряными волосами. С золотыми кольцами в ушах и на пальцах. Может, у неё даже будет шуба из настоящих зверей. А мне их так жалко, что я шубу эту, наверное, порежу. Снимет она её, полезет в большую коричневую сумку и вытащит оттуда оранжевую бумажку. Это пять тысяч на мою муравьиную ферму.

– На, моё золотко, мой мальчик золотой, только радуйся! – и раскроет громадными руками капкан, как только я приближусь, схватит – и всё.

Утром я проснулся поздно. Вероника в телефоне уже сериал смотрела.

– Выдрыхся? А я из-за тебя не выспалась, ворочался как ненормальный. Чего тебе не спалось? Элеонора не приедет.

– Не приедет? – сухими после сна губами спросил я.

– Она заболела воспалением лёгких. Даже в больницу, может, положат. Это опасно.

Я закрылся одеялом с головой.

Будто в пещере.

Будто в полярной ночи. Только моя ночь под одеялом тёплая.

Элеонора заболела чем-то страшным.

А вдруг она…

И тут одеяло сдёрнули. Надо мной стояла мама.

– Ты чего, Данюшка? Уже знаешь про Элеонору?

Я лежал с зажмуренными глазами и старался изо всех сил спрятать слёзы. Я не крольчонок.

– Ну не расстраивайся. Мы с папой подарим тебе эту ферму. Слышишь?

Я слышал.

Но не мог объяснить, что дело не в ферме, а в том, что мне очень жалко Элеонору. Что она там, в своём Заполярье, лежит с воспалением лёгких совсем одна. И никто не обнимет её на Новый год.

А я бы обнял.

Давайте будем китами

Я принёс папе льва.

У нас договор: когда я не могу слышать грубые слова и крики, я приношу льва. Чтобы стало тихо, а то я сам буду кричать. Этот лев сидит на моей ладони, у него открытая пасть, и он рычит. Папа похож на него, когда злится. Его волосы делаются гривой, а зубы становятся клыками, и мне страшно.

Они с мамой ругаются, но я не понимаю, про что.

Тут подбегает Лёля, хватает за руку и уводит в нашу комнату.

– Ты совсем тупой, Кузя? – шипит она, усаживает меня на пол и садится напротив.

На меня летят Лёлины слюни, потому что у неё во рту какая-то штука для зубов. Она сама так говорит про слюни. Что из-за этого.

Лёлины глаза, как у дракона, горят жёлтым огнём.

– Если ты будешь лезть, они вообще разведутся! Сиди здесь!

Рядом со мной сидит робот-трансформер.

А в меня вселяется настоящий лев. Сейчас он будет орать, рычать и громить комнату.

Я отрываю роботу голову и бросаю в сторону двери.

– Раз-ве-дут-ся?

Моей сестре восемь лет, и она всё знает.

– Куда-то денутся… – задумывается Лёля. Похоже, она не знает, что ответить. – Они же, когда ссорятся, всегда так говорят. Соня тоже говорила, что её родители ругаются.

Я чувствую, что это из-за меня, только не могу сказать словами.

Я странный. Так многие говорят, когда мы с мамой куда-то ходим. Даже когда ходим в тишину, как мама говорит, где никого нет, всегда кто-то так скажет.

Лёля гладит мою руку.

– Только не кричи, ладно? Щипай вот мой палец, я могу знаешь как терпеть? До крови. Мне однажды давно ещё шкафчиком в садике прищемило палец, и я молчала.

И я молчу. Только царапаю коленки.

Лёля отодвигает мои руки.

– Хочешь порисовать?

Суёт альбом и фломастеры. Там не хватает синего, потому что я его раньше грыз, а потом закинул куда-то далеко. Может быть, в окошко.

А может, в море.

– Вот! – раскрывает, берёт зелёный фломастер и рисует волну.

Закрашивает. Потом достаёт из пачки жёлтый фломастер и начинает прямо по зелёному красить. Со всей силы. Жёлтый кончик сразу становится синим. И волна тоже становится синей.

– Это мы с тобой киты как будто. Сейчас мы внутри моря.

На волну падает капля. Лёля шмыгает, вкладывает в мою руку фиолетовый фломастер.

– Давай, Кузя. Ты теперь выныриваешь, чтобы подышать, и обратно. Рисуй. И дыши тоже глубоко. Будто ты настоящий кит.

Я рисую фиолетового кита с большим глазом. Второй глаз я не могу нарисовать, потому что кит только одним боком плывёт, но их там всё равно два. В глазу рисую звёзды. И пусть Лёля говорит, что это не звёзды, а абракадабра, я знаю, что там точно они. Просто никто их не видит.

Папа у нас непонятливый. Мама ему всё время говорит, что нельзя кричать и шуметь, потому что «Кузе это невыносимо».

Это непонятное слово «не-вы-но-си-мо».

А ещё она плачет иногда.

Я даже думал прогнать папу.

Слышу за дверью шуршание. Лёля вскакивает.

Дверь открывается и в комнату заглядывает мой игрушечный лев.

– Где тут мои львятки-котятки? – говорит он папиным голосом. Будто и не папа, а какой-нибудь артист.

Лёля смеётся, вскакивает, бежит ко льву. Там папа. Он обнимает её.

А ко мне подходит мама. На голове у неё маска Тигры.

– В наших джунглях было жарко сегодня! Простите нас, львятки-тигрятки, что мы так шумели и ругались. Из-за ерунды какой-то поспорили. А вы, наверное, испугались? Мы больше так не будем!

– Не будем, – повторяет папа. – Голос у меня такой громкий, я знаю, вы пугаетесь. Мама говорит, надо перековать его, как волку в «Семерых козлятах», да? И буду я так говорить.

И папа тоненько завыл. Как щенок какой-нибудь, которого у нас нет, но я знаю, что будет. Обязательно. Потому что щенки не любят, когда громко кричат, мама рассказывала.

А теперь мама веселится, а я знаю, что это не по-настоящему. Я всегда всё знаю про неё. Как киты чувствуют на сто тысяч километров, так и я её чувствую.

У меня только с ней так получается. И с Лёлей немножко.

Я показываю маме кита. И папе показываю. И на Лёлю смотрю, чтобы она за меня сказала, ведь она мои мысли разгадывает.

Лёля улыбается, поджимает ногу, как аист, и говорит мои мысли:

– В море не жарко, давайте играть в китов? Мы с Кузей будем китятами, а вы, наши родители-киты, как будто нас потеряли. Вы там будете плавать, – Лёля показывает на дверь, – в коридоре и в большой комнате. И на кухне.