Виктор Есипов
Об утраченном времени
Калейдоскоп
Я помню себя приблизительно с трех лет, с 1942 года. Может быть, чуть раньше или чуть позже. Это не связные воспоминания, а отдельные цветные пятна, как в калейдоскопе. Так я и постараюсь их воспроизвести.
* * *
Самое первое, пожалуй, это. Мы с мамой в ташкентской квартире ее подруги. В квартире несколько комнат, она светлая и благоустроенная (это я сейчас осознаю, тогда я, конечно, даже и слова такого не слышал). Откуда-то в квартире появляются две цыганки. Они шумят, уговаривают хозяйку, чтобы согласилась погадать. О чем гадать — ясно. Ведь идет война, кто-то у нее на фронте: муж, сын, брат? Хозяйка, мамина подруга, соглашается. В оплату за гадание предлагает вместо денег две бутылки подсолнечного масла — это ценность! Цыганки вынимают пробки и смачно плюют в горлышко бутылок.
На меня это производит большое впечатление. Я потом спрашиваю маму:
— Зачем они это сделали?
— Чтобы у них не забрали назад, если гадание не понравится, — отвечает мама.
* * *
Я еду на задней площадке трамвая, со мной парень-узбек лет 14. Кажется, наш сосед по двору. Наверное, он везет меня в детский сад по просьбе мамы. Вагон почти пустой. Пасмурный день.
* * *
Небольшой дворик в Ташкенте, огороженный забором. Голая земля под ногами. Одноэтажный домик, кажется, глинобитный. В середине комнаты — стол, накрытый обтрепанной клеенкой. Мама ставит на него небольшой заварной чайничек и, показывая на него пальцем, строго говорит:
— Не трогай! Я сейчас приду.
Она выходит на минуту к соседке.
Меня неудержимо тянет к чайничку. Становлюсь на цыпочки, дотягиваюсь рукой до фарфоровой ручки, подвигаю его к краю стола. Дальше просто: чуть наклоняю чайничек и обхватываю носик губами. Обжигающая жидкость, кипяток, льется в рот.
— А-а-а!
* * *
Я еду с отцом на велосипеде. Сижу на раме, у него между руками. Слева проезжают машины, справа идут прохожие по тротуару. Слишком быстро приближаются впередистоящие здания, ограды, столбы. Мне страшно.
* * *
Опять с отцом. На берегу водоема, вернее, уже в воде. Он окунает меня с головой в воду, и мир на миг исчезает, перестает существовать. Опять страшно. Но вот глаза вновь ослепило солнце. Отец держит меня на руках и смеется.
* * *
Дальше уже Самарканд (значит, год 1944-й). Живем в одноэтажном домике у базара. У нас немецкая овчарка Дезька — отец любитель собак. Дезька умна. Она никак не реагирует на управдома, который стремительным шагом направляется в нашу комнату. Мы с ней сидим на дощатом крыльце — я на нижней ступеньке, она наверху, у входа в дом. Управдом какое-то время находится в нашей комнате, разговаривает с мамой. Потом выбегает назад, и тут Дезька встает у него на дороге и грозно рычит. Шерсть на загривке поднялась дыбом. Управдом мечется от крыльца к двери комнаты, зовет маму. И только после ее окрика Дезька разрешает пришельцу выйти из дома. Я в восторге.
* * *
Не могу уже узнать, в Самарканде это происходит или еще в Ташкенте. Мы с мамой едем в переполненном трамвае. Даже на ступеньках висят люди, держась одной рукой за поручни. Трамвай набирает скорость. В толпе вдруг проносится гул одобрения. Это висящий на задней площадке офицер ударил ногой (руками не дотянуться) карманника. Карманник, парень лет 16, уже запустил было руку в чью-то кошелку, но от удара сапогом падает со ступенек трамвая на мостовую.
* * *
Очень люблю соль. Кусок черного хлеба с крупинками соли на мякише — объедение! А тут еще обед. Что на обед, не помню. Помню, что после обеда дыня — сладкая, сочная. Потом отец собирает с тарелок шкурки от дыни, чтобы выбросить на помойку — на углу улицы. Берет меня с собой. Выходя из-за стола, я успеваю ухватить пальцами из солонки щепотку соли — и в рот.
Не успеваю дойти до конца двора — реакция организма почти мгновенная: дыня и все остальное вываливается наружу…
Отец обеспокоен, не понимает, в чем дело.
* * *
Проснувшись утром, вижу на столе вазочку — из нее пологим конусом поднимается вверх какое-то белое вещество. Похоже на соль, но у соли крупинки помельче. Родители еще не поднялись, но уже не спят. Спрашиваю:
— А что это на столе, в вазочке?
— Сахарный песок. Дали по карточкам к празднику.
* * *
В жаркий солнечный день встречается на улице женщина с растрепанными седыми волосами до плеч, в меховой обтрепанной шубе, распахнутой на груди.
— Почему она в шубе? — спрашиваю родителей.
— Сумасшедшая, — отвечает отец.
— Что это значит, сумасшедшая? — спрашиваю я. И ощущаю в душе какое-то тягостное чувство.
* * *
Переехали в старый город — так называется район, не тронутый европейской цивилизацией. Глинобитные заборы наглухо закрывают дворы от посторонних взоров. Вся улочка — непрерывный ряд глухих заборов слева и справа. В одном из дворов наш дом, снова одноэтажный. Рядом еще один такой же. Через двор протянуты веревки, на которых сушится белье. По двору бегают куры.
* * *
Ночью просыпаюсь от шума. Родители с шестами в руках при свете керосиновой лампы (электричества нет) ловят кого-то, хотят прихлопнуть. Оказывается, ложась спать, мама увидела скорпиона, он сидел у меня на одеяльце. Почувствовав угрозу, ядовитое насекомое отпрыгнуло в сторону. И началась охота за ним.
* * *
Соседи решили съесть петуха. Сосед отрубил ему голову топором, но петух вскочил и начал как угорелый кругами носиться по двору. Прямо всадник без головы, но Майна Рида прочту еще не скоро.
* * *
Здесь же, во дворе, наблюдаю необычное явление. На одной половине двора идет довольно сильный дождь, капли колотят о голую землю. На другой, нашей, сухо. Я перебегаю с одной половины двора на другую: то бросаюсь под тугие водяные струи, то выпрыгиваю из-под них.
* * *
Летом ночуем на дворе. Ложимся на кошму, чтобы змеи не заползли. Кошма — ковер из овечьей шерсти. А змеи боятся овец, потому что те забивают их копытами. Я сплю между мамой и ее приятельницей Верой Федоровной, она из Воронежа.
Утром слышу сквозь сон, как Вера Федоровна говорит маме:
— Ой, как я испугалась, когда он взял меня ручонкой за грудь!
* * *
Обтрепанный томик Пушкина. В нем картинка: Пушкин лежит с закрытыми глазам, словно спит. Мама читает: «Пушкин на смертном одре».
— Что такое «одр»?
* * *
Мама прочитала мне Горького «Дед Архип и Ленька». После этого не могу спокойно видеть нищих. Сердце сжимается от тоски и жалости. А их полно в городе, особенно там, где идет торговля.
Такая же безысходность после «Белого пуделя» Куприна.
* * *
На базаре (это, наверное, еще до переезда в старый город) — инвалид на деревяшках вместо ног. Показывает за деньги фокус: короткий огрызок карандаша, оточенный с двух сторон, глубоко засовывает в рот — достает из уха.
* * *
Заключительные кадры «Маскарада»: сошедший с ума Арбенин, на ходу распахивая двери, движется через бесконечную анфиладу комнат. Какой-то самаркандец, сидящий сзади, говорит тихо:
— Зачем столько комнат? Богатый человек!
Я с мамой и с отцом — в летнем кинотеатре в центре Самарканда.
Фильм кончился. Зажегся свет. Выходя на улицу, слышим из городского репродуктора голос диктора Левитана:
— Сегодня войсками 1-го Украинского фронта освобожден от фашистских захватчиков город Львов.
