Прощай, школа!
«И даже если навсегда —
То навсегда прощай!»
После смерти Сталина по всей стране исподволь назревали изменения. Новые веяния докатились и до мужской школы, где мы учились. Раздельное обучение доживало последние дни. Когда окончили восьмой класс, оно было упразднено. Все «ивановские» были переведены в другую школу, расположенную ближе к ним, — на Новом шоссе, рядом с Тимирязевским лесом. Раньше она была женской. Там, надо думать, в годы раздельного обучения тоже было немало дикостей и абсурда. Да уже и при нас в разгар мая, когда температура могла превышать 25 градусов, директриса Дина Андреевна перед началом занятий грозно возвышалась на крыльце, оглядывая входящих в школу девочек. Старшеклассницы, пришедшие без чулок, отправлялись домой…
По случаю окончания занятий в нашей мужской школе был устроен вечер — выпускной, не выпускной (ведь часть учеников просто переводили в другие школы), но прощальный. Конечно, с торжественной частью, на которой подводились какие-то итоги. Потом начался концерт: выступал и школьный хор, который я давно уже перестал посещать. А произошло это так. Как-то после очередных летних каникул учитель пения, встретив меня в коридоре, попросил пройти с ним в музыкальный класс, где стояло пианино. Там он, сев за инструмент, попросил меня пропеть кусочек известной русской песни о жаворонке на слова Кукольника:
Между небом и землей
Песня раздается…
Но, услышав мое пение, засмеялся и отпустил на все четыре стороны: у меня как раз ломался голос…
После концерта было даже какое-то застолье, но без алкогольных, конечно, напитков — с чаем. Подробности мне не запомнились.
Ребята, уходящие в другие школы, прощались с учителями. Веры Владимировны (ВВС) на том вечере, кажется, не было, да и она к тому времени с нашим классом уже не занималась. Очень тепло попрощалась со мной Ниловна — она преподавала нам в последний год литературу. Ниловна всегда отмечала мои сочинения, особых похвал удостоился я за образ Печорина по «Герою нашего времени».
Был, конечно, и Виктор Николаевич. Он очень душевно, можно даже сказать, не по-отечески, а как-то по-приятельски поговорил с каждым из ребят, пожелав успехов. К этому времени почти все в классе стали с ним большими друзьями. А меня он с некоторых пор начал выделять как наиболее успешного ученика. Мои решения геометрических задач на построение в письменных контрольных работах неизменно сопровождались лестными комментариями учителя, написанными красными чернилами ровным и разборчивым почерком. Поэтому, пожимая мне в последний раз руку, Виктор Николаевич сказал, что уверен в моих будущих блестящих успехах на математическом поприще.
Прощание, в общем-то, оказалось грустным. Это все как-то почувствовали. Когда, спускаясь с ребятами по лестнице, я вдруг оглянулся, старый учитель все еще стоял на пороге актового зала и глядел нам вслед.
Вместо эпилога
Виталий Григорьевич сидит за своим письменным столом, заваленным по краям рукописями и книгами. Он не привык работать на компьютере. На компьютере, который в другой комнате, он только перепечатывает рукописный текст, когда нужно сдавать его в редакцию.
Слева на стене автопортрет отца среди других отцовских работ. Он написан в 1942-м, в разгар войны. Воспаленный взгляд, ввалившиеся щеки, напряженный ракурс — свидетельство времени. В просторном коридоре на видном месте — фотография красивой молодой женщины со слегка ироничным взглядом. Это портрет матери, сделанный, видимо, еще до его рождения… Отца не стало, когда они жили еще на Ивановской, мать пережила отца на 42 года и завершила свой земной путь за несколько дней до своего девяностолетия. Умерла внезапно во время сердечного приступа.
Давно нет в живых обитателей арбатского дома, а сам этот незнаменитый памятник допожарной Москвы снесен во время прокладки Нового Арбата.
Виталий Григорьевич подводит итог своим воспоминаниям. Он знает о том, что Ивановская и Дачный застроены панельными и блочными громадами. Сохранилось лишь двухэтажное здание милиции на Ивановской улице. Сплошь застроено опытное поле.
Бывший птичник (сбылась мечта Тихона Николаевича!) преобразился неузнаваемо. Его пересекают в разных направлениях пешеходные дорожки, по которым в тени дубов, кленов и редких берез гуляют с колясками многочисленные молодые мамаши. Дети постарше играют на специально оборудованных площадках. Старый заросший прудик, расположенный вблизи трамвайных путей, тоже преобразился. Берега укреплены вертикально установленными бревенчатыми коротышами, а под соединяющим берега деревянным горбатым мостиком проплывают утки с выводками утят. Теперь все это называется парк «Дубки», о его местонахождении извещают указатели на соседних улицах. Там, где когда-то гоняли мяч местные мальчишки, заинтересованный взгляд может обнаружить несколько больших пней, отгороженных от старой пешеходной дорожки декоративным кустарником. Определить, где были ворота, в которые со свистом влетали победные мячи, нет никакой возможности.
У станции метро (о нем так мечтали когда-то старожилы этих мест) недавно вознеслись вверх три высоченных тридцатиэтажных гиганта. Они видны из любой точки бывшего птичника.
Когда Виталий Григорьевич случайно оказывается здесь, он с грустью убеждается в том, что в людской сутолоке возле метро ему не встретить ни одного знакомого лица. Старое народонаселение здешних мест давно переселено в более отдаленные районы. В профессорских домах состав жильцов тоже давно изменился — годы взяли свое!
С друзьями детства связь потеряна, за исключением Лени Васильева. К Леониду Андреевичу, помаленьку занимающемуся книжной торговлей, Виталий Григорьевич иногда наведывается, чтобы повидать его и Ариадну Андреевну, древнюю старушку, доживающую свои дни в почти полном забытьи. Дочь Леонида Андреевича после замужества живет в Киеве. Брат Андрей Андреевич, окончивший в свое время вместе с Леонидом институт мелиорации, продолжает работать проектировщиком.
Вадик Неболюбов, по слухам, сильно пил и остался без обеих ног — таковы сведения о нем, дошедшие до Виталия Григорьевича лет десять назад. Генка Криворуков, по еще более давним слухам, кого-то зарезал (вот уж чего никак нельзя было от него ожидать) и попал в тюрьму. Сева Дравич, теперь это Всеволод Игоревич, пошел по стопам родителей и благополучно преподает в Тимирязевской академии. С ним Виталий Григорьевич виделся в последний раз лет через пять после окончания института.
Канули в неизвестность Жорка Стремницкий, Ирина и Ксения Козионовы, Мишка Гоголь, Витька Богданов и другие соучастники детских игр и забав…
Та эпоха, тот быт, те люди, подобно мифической Атлантиде, ушли под воду забвения. На театре жизни идет новая постановка, в ней задействованы новые исполнители…
Виталий Григорьевич кладет свою гелиевую ручку и включает настольную лампу — за окном сгущаются сумерки.
