Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон

Меня это взбесило, но поделать было нечего.

Однако пару недель спустя, когда мы с Питом прилетели в Вашингтон получать медали за нашу миссию, я воспользовался случаем и рассказал президенту Соединённых Штатов, что об этом думаю.

Гибель Джона Кеннеди была невосполнимой потерей для космической программы. Хотя Линдон Джонсон заверял всех в равной поддержке, мы понимали: той полной преданности, что была у Кеннеди, у него нет. НАСА как никогда при Кеннеди опасалось сокращения бюджета.

Я объяснил президенту Джонсону — мы сидели напротив друг друга в Овальном кабинете, — что эксперимент с большим объективом должен был оставаться открытым. Но мою плёнку забрали и показывать фотографии запретили.

«Сынок, — произнёс президент мрачно, — я отдал приказ засекретить».

Верховный главнокомандующий высказался, и возражать было некому.

Много лет спустя, на юбилейной встрече НАСА 1997 года на мысе Канаверал, ко мне подошёл седовласый мужчина и спросил, узнаю ли я его. Лицо смутно напоминало кого-то из «Джемини», но я признался, что затрудняюсь.

«Это я конфисковал вашу плёнку с "Джемини-5"».

«Теперь вспоминаю», — сказал я.

«Вы тогда были здорово злы».

Я согласился.

«Вам когда-нибудь объяснили, почему плёнку забрали?» — спросил он.

«Нет, до сих пор не знаю. Президент сказал "секретно" — и я не стал спрашивать».

Мужчина оглянулся: мы были одни, и нас никто не мог услышать. «Скажу вам сейчас, потому что ходят разговоры, что часть этих снимков всё равно могут рассекретить.» Он помолчал, но моё внимание от этого только обострилось. «У вас были великолепнейшие снимки Зоны 51.»

Зона 51 — место, где, по слухам, велись сверхсекретные исследования, разработки и лётные испытания на средства из чёрного бюджета, возможно с использованием технологий обратного инжиниринга захваченных инопланетных аппаратов, — и всё это несмотря на то, что официально эта база вообще не существовала.

Когда в 1957 году я работал по сверхсекретной программе U-2 на засекреченной Северной базе авиабазы Эдвардс, мне то тут, то там перепадали намёки на то, что ВВС понадобится другая зона, ещё более секретная, о которой никто ничего не знал бы. Говорили, что она будет ещё более удалённой и лучше защищённой от случайных визитёров. Въезд — только по именному допуску.

Примерно тогда, вероятно, и начали строить Зону 51 в пустыне Невады. До сих пор понятия не имею, чем они там занимались — и занимаются, — потому что ни разу не разговаривал ни с кем, кто признал бы, что работал в Зоне 51. Впрочем, то же самое можно было сказать и о сверхсекретной программе U-2, когда я был к ней причастен на Эдвардс. О U-2 тоже никто не говорил, и он оставался одним из самых тщательно охраняемых секретов холодной войны — пока один не был сбит во время фоторазведывательного полёта над Советским Союзом.

Что касается Зоны 51, я надеюсь, что ВВС проводят там испытательные полёты на совершенно необычных летательных аппаратах — может, даже на тарелках с революционными двигательными системами. Хотелось бы верить, что наши деньги и усилия тратятся не зря и что мы получаем такого рода помощь от развитых цивилизаций. А кто первым привёз домой снимки загадочной Зоны 51?

Астронавт из космоса.

7. КОСМОНАВТЫ И ДЕБРИ АФРИКИ

В разгар космической гонки с Советским Союзом мы объявили перемирие.

Астронавты всегда хотели познакомиться с космонавтами — и те, по нашим сведениям, тоже. Мы знали, что Государственный департамент и КГБ несколько раз тихо пытались свести нас вместе, но так и не нашли способа это сделать.

Меня, признаться, забавляло: правительства двух сильнейших держав мира, нацелив друг на друга ракеты с ядерными боеголовками и готовясь при необходимости уничтожить друг друга, с удовольствием устроили бы встречу астронавтов и космонавтов. Видимо, они считали, что покорители космоса — это что-то вроде родственных душ.

Возможность представилась после «Джемини-5»: президент Джонсон отправил нас с Питом Конрадом с дружественным визитом в Грецию и Африку. ЛБД даже одолжил нам свой самолёт — «Борт номер один». Время от времени нам давали его и поводить.

Вылетели мы на следующий день после церемонии в Белом доме и проезда в колонне по столице. Нас с Питом представили на совместном заседании Конгресса, где мы вкратце рассказали о нашей миссии. Мне сказали, что я стал первым действующим военным, дважды выступившим на совместном заседании, — весьма иронично, учитывая, что НАСА когда-то всерьёз беспокоилось о моих ораторских способностях.

Мы остановились в Афинах, куда нас пригласили рассказать о нашем полёте на 16-м Международном астронавтическом конгрессе — собрании космических специалистов со всего мира. Перед моим выступлением ко мне подошёл Джулиан Шир. Это был тот самый сотрудник НАСА по связям с общественностью, с которым у меня вышел конфликт: после полёта на «Меркурии» он хотел, чтобы я зачитал его заготовленную речь перед Конгрессом. К тому времени мы уже стали добрыми друзьями.

«Гордо, здесь два космонавта. Они первыми выходили в открытый космос».

«Вот как?»

Я знал, что командиром той миссии был Павел Беляев — как и я, ветеран двух космических полётов. Его напарник Алексей Леонов стал первым и на тот момент единственным человеком, совершившим выход в открытый космос: открывшим люк корабля и вышедшим в открытый космос для внекорабельной деятельности.

«Когда закончишь выступление — иди прямо по центральному проходу», — сказал Шир. — «Они сидят в первом ряду справа. Подойди и пожми руки».

Момент спонтанный — упускать нельзя.

Когда после речи я двинулся к русским, удивлённый Беляев встал — вместе с Леоновым. Мы пожали руки и улыбнулись друг другу.

Зал взорвался аплодисментами.

В тот вечер греческая королевская семья — король Константин II и королева-мать Фредерика — устраивали для нас с Питом закрытый коктейльный приём. После исторического рукопожатия во второй половине дня королева в последнюю минуту решила пригласить на приём и космонавтов.

Пока мы с Питом стояли рядом с советскими коллегами, один фотограф так рвался сделать снимок, что перевалился через балконную перегородку и с грохотом свалился прямо на королеву. Та не пострадала, но была явно не в восторге.

Языков друг друга мы не знали, но Беляев говорил немного по-испански и по-немецки — как и я, выучивший немецкий во время службы в Германии. Так что объяснялись вполне неплохо. За ужином мы с Беляевым обменялись наручными часами, которые носили в своих космических полётах. Это стало началом дружбы, продолжавшейся вплоть до внезапной смерти Беляева от пневмонии несколько лет спустя.

Я пригласил космонавтов на следующее утро позавтракать в своём хорошо обставленном гостиничном номере. (Обычно в командировках мы останавливались в скромных мотелях и гостиницах по «суточным», но для этой поездки нам был дан приказ жить на широкую ногу.) Сразу, продолжая только что возникшую традицию, Пит и Леонов обменялись специальными ручками, которыми пользовались на своих миссиях. Потом сели обсуждать космос за яичницей, беконом и кофе. В этой импровизированной обстановке и зародилось рабочее взаимодействие между астронавтами и космонавтами — то, что продолжается по сей день.

В то время космические программы обеих стран находились примерно на одном уровне. (Позже мы стали их обгонять в ходе программы «Джемини», а когда дошли до «Аполлона» и лунных миссий — вышли вперёд и уже не оглядывались.) Советские ракеты были значительно мощнее наших: на сорок-пятьдесят процентов. Поэтому им не нужно было заниматься той микроминиатюризацией, которой занимались мы, — делать приборы и системы более компактными и многофункциональными. Например, у нас один прибор переключался и давал показания нескольких разных систем. У Советов были большие старые одноцелевые приборы, некоторые с подводных лодок б/у.

Наши новые российские друзья ценили ту открытость, с которой США вели свою космическую программу, и нашу готовность признавать неудачи и частичные провалы. Теперь, один на один — или, скорее, двое на двое, — космонавты ответили нашей откровенности своей.