Прыжок веры (ЛП) - Купер Гордон

Когда я вышел из «Борта номер один» в Аддис-Абебе, столице Эфиопии, первой мыслью было: Африка выглядит столь же прекрасной с земли.

Вторым порывом было дать дёру. У вершины трапа меня разглядывал огромный лев.

Потом я увидел, что лев на цепи в руках военного охранника, а в нескольких шагах стоит — Его Величество, Император Хайле Селассие, почтительно именуемый во всём мире «Царём царей» и признаваемый главным правителем Африки.

Оказалось, что Император привёл с собой одного из своих любимцев — как мы берём семейную собаку на пикник.

Селассие питал большой интерес к космосу и несколько раз приезжал на мыс Канаверал смотреть запуски. Невысокий, с высокими скулами и бородой, он держался с достоинством и царственностью. Узнав его поближе, ощущаешь в нём теплоту; он задавал нескончаемые вопросы о космических полётах и множестве других предметов, которые его занимали. Неуёмное любопытство — и когда он вёл с вами разговор (по-английски, с британским акцентом), он смотрел на вас так, словно то, что вы говорите, — самое важное, что ему когда-либо доводилось слышать.

Он одним из первых поднял голос за независимость и единство Африки. В 1936 году журнал Time назвал его «человеком года» — в тот год его правление было прервано: Эфиопию оккупировала итальянская армия, и ему пришлось уйти в изгнание. Шесть лет спустя итальянцы сдались британским войскам, и Селассие вернулся возглавить свою страну. В том же году он подписал с Англией соглашение, подтверждавшее суверенитет Эфиопии, хотя обе страны сохранили тесные связи.

Моя жена Труди и я, наши дочери Камала и Джанита — тогда четырнадцати и тринадцати лет, — а также Пит и Джейн Конрад и другие участники официальной «астронавтской делегации» ЛБД — мы путешествовали с дипломатическими документами и приветствовали глав государств с личными письмами от президента Джонсона — были приглашены в дворец Императора: огромный многоэтажный дом на сорока ухоженных акрах.

У входа стояли двое крупных хорошо одетых охранников с золотыми цепями в руках. На конце каждой цепи — живой гепард в золотом ошейнике. Великолепные животные; одна из моих дочерей спросила, ручные ли они. Сын Селассие, начальник штаба ВВС Эфиопии, подвёл её к гепардам погладить. Оказались такими же ручными, как наша немецкая овчарка дома.

После того как нам показали наши великолепные комнаты, последовал один дружеский совет: ночью не пытайтесь бродить по дворцовой территории. У Императора был строгий приказ: каждую ночь его любимых львов, тигров и гепардов выпускать на свободу — и они гуляли по всему поместью. Оригинальный способ, подумал я, проследить, чтобы гости не задерживались допоздна и дети ложились вовремя.

И детей у Селассие было немало. Когда настало время знакомиться с семьёй, нас провели в комнату, где находились тридцать-сорок женщин. Нам сообщили, что это жёны Императора. Самой старшей было за восемьдесят, самой молодой — тринадцать. Потомков у Селассие насчитывалось больше ста.

Каждую среду утром женщин из города приглашали во дворец к Императору. Они выстраивались в очередь, и Селассие с неизменным вниманием выслушивал каждую — жалобы, предложения, что угодно. Если нужно было что-то предпринять, он поворачивался к помощнику и отдавал распоряжение. Выслушивать жён, матерей и бабушек своей страны, пояснил мне Селассие, — лучший способ узнать, что на самом деле происходит в стране.

Однажды я пошёл с семьёй на рынок в Аддис-Абебе. Эфиопия богата полезными ископаемыми, и там можно было найти красивые камни и самоцветы. В какой-то момент мы наткнулись на лоток, где полуодетых женщин всех рас открыто продавали с молотка. Я быстро увёл семью прочь.

За ужином я сказал Селассие: «Я думал, у вас рабство запрещено, ваше величество».

«Запрещено», — твёрдо ответил он, покачав головой.

Я рассказал ему о том, что видел на рынке, — и он, казалось, был потрясён. На следующий день лотка уже не было. Меня удивляло только одно: почему никто не сообщил ему об этом раньше.

Когда через несколько дней мы прощались, Селассие пригласил нас вернуться в Эфиопию. Я так и не приехал, но несколько раз виделся с ним во Флориде — он приезжал смотреть запуски «Аполлона». При каждой встрече он приветствовал меня как старого и дорогого друга.

В 1975 году, когда оппозиция Селассие усилилась, произошёл переворот, открывший путь к эфиопскому социализму. Хайле Селассие был арестован и погиб при невыясненных обстоятельствах. Его даже не удостоили государственных похорон. После его смерти Эфиопия, некогда считавшаяся жемчужиной Африки, погрузилась в глубокое несчастье: экономический крах, межрегиональные распри и повсеместный голод.

Следующей остановкой был Найроби, Кения, — навестить ещё одного из сильных лидеров Африки, Джомо Кениату: бывшего писателя и актёра в Англии, вернувшегося на родину после Второй мировой войны и ставшего вдохновляющим профсоюзным организатором и политическим деятелем. В 1950-х годах он провёл семь лет в тюрьме за участие в жестоком восстании Мау Мау против белых колонизаторов. Выйдя из тюрьмы народным героем, он считался единственным человеком, способным объединить враждующие группировки страны и обеспечить свободной Кении сильное международное лидерство.

Кения получила независимость от британского владычества двумя годами раньше нашего приезда, и Джомо Кениата, провозглашённый «Светом Кении», был избран первым президентом страны.

Кениата назначил встречу нашей делегации у живописного Кико-Рок — охотничьего домика, где он вместе с «великим белым охотником» поднял революцию Мау Мау, в результате которой погибли сотни белых поселенцев, отличавшихся жестокостью по отношению к чёрным. Предстояло провести с ним день, а потом вернуться в Найроби.

Мы взяли в аренду у Nairobi Airlines два двухмоторных «Сессны» — так что у меня с Питом было по самолёту, чтобы везти семьи. После всего парадного церемониала королевских визитов было приятно снова взять штурвал. Ориентируясь по местным картам, мы летели над бескрайним морем зелени.

Когда мы уже начали беспокоиться, не пролетели ли мимо маленькой полосы, внизу появилась прогалина. Мы прошли низко над поразительным зрелищем: аэродром был окружён волнами ярко одетых туземцев. Мы сели и обнаружили, что нас ждёт Кениата.

С седеющей бородой и волосами, Мзее Джомо Кениата был широкогруд и велик. Он держал голову высоко и крепко жал руку, несмотря на возраст и травму ноги, вынуждавшую его ходить с тростью. В его речи и движениях было что-то мощное и театральное — ощущение, что он знает: мир смотрит и слушает всё, что он делает и говорит.

Представились быстро и без церемоний.

«Скажите. Если вы идёте на охоту, — произнёс Кениата глубоким баритоном с отчётливым британским акцентом, — что вы предпочтёте взять с собой? Ружьё или фотоаппарат?»

В горах Колорадо мне случалось охотиться на оленей и птицу, но я также любил снимать животных в их естественной среде. Я взглянул на Пита — тот промолчал. «Фотоаппарат», — сказал я.

Кениата смотрел на меня так, словно я давал клятвенные показания в суде. «Верный ответ», — сказал он и улыбнулся.

Неведомо для нас, Кениата был горячим сторонником защиты дикой природы, и мы приземлились в самом сердце национального заповедника. Неподалёку стоял президентский Land Rover, и Кениата лично сел за руль — повёз нас на экскурсию по буш-вельду, показывая нам львов, жирафов, антилоп и оленей в их естественной среде обитания.

Перед вылетом нас попросили принять парад войск. Туземцы, которых мы видели с воздуха, — стоявшие рядами с дисциплиной морских пехотинцев США, — оказались воинами масаи, считающимися одними из самых грозных бойцов Африки. Тех, кто был ниже семи футов, я не заметил.

Мы прошли вдоль первой шеренги вместе с вождём масаи и переводчиком. Я останавливался и резко разворачивался перед каждым воином, смотрел сверху донизу и шёл дальше. Остановившись перед одним из них, я услышал, как тот прокашлялся и что-то произнёс на своём языке.